Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 123)

Вот медленно с тяжелым стуком на пол

упали части ребер, плеч, ступней.

Они уже проснулись. Мы проснемся,

коль до конца сумеем содрогнуться.

Захлебываясь кровью и слюной,

из собственной своей утробы на пол

он вырвался, рождая сам себя.

1

— Мы только что миновали Тиски, каф’итан. Можем мы ф’о этому ф’оводу выф’ить?

— Нет,— ответила Ридра.

— Как вы сев’я чувствуете? Мне кажется, все уже в п’орядке.

— Голова цела,— ответила Ридра.— Руки-ноги на месте.

— Ха! В’этчер, она что, разучилась говорить?

— Нет,— ответил Бэтчер.

— Вы ов’а такие зав’авные! Может, ф’рислать ф’омощника, чтов’ы он на вас взглянул?

— Нет,— ответил Бэтчер.

— Ну, хорошо. Мы вошли в сф’окойную ов’ласть, и я могу позволить себе отключиться на несколько часов. Что вы скажете на это?

— Что сказать? — ответил Бэтчер.

— «Спасибо» хотя бы. Вы же знаете, что я здесь пф’арю на хвосте.

— Спасибо,— сказала Ридра.

— Очухивайтесь. Я оставляю вас одних. Да, ф’ростите, В’ога ради, если я вдруг ф’омешал.

2

Бэтчер, я не знала! Я не могла знать!

И эхом в их головах пронесся крик: Не могла... «Не могла. Этот свет...»

Я говорила Брэссу, говорила ему, что ты должен был изъясняться на языке, в котором нет слова «я». Я сказала, что не знаю такого языка, но теперь мне понятно, что один такой язык есть. Это — Вавилон-17!..

Одинаковые синапсы двигались гармонично, до тех пор, пока не возник образ, и Ридра явила его из себя, увидела его...

Отбывая заключение в одиночной камере на Титане, он шпорой на зеленой стене поверх непристойностей, написанных заключенными за последние двести лет, нацарапал карту. Ее обнаружат сразу после его побега, и она уведет преследователей в противоположном направлении. Ридра увидела его камеру — четыре фута пространства — в которых он находился три месяца, пока его собственные шесть с половиной футов не были истощены от голода до ста одного фунта. Камеру, в которой он медленно умирал от голода.

Ридра выбралась из тюрьмы с помощью трехжильной веревки из слов: голод — лестница — столб, умирать — отличить — брать, цепи — перемены — шанс...

Бэтчер забрал у кассира свой выигрыш и двинулся к выходу по опустевшему залу «Казино Космика». Чернокожий крупье преградил ему путь, со странной улыбкой поглядывая на его мешок, туго набитый купюрами.

— Не желаете ли еще разок попытаться, сэр? Могу предложить нечто такое, что наверняка заинтересует игрока вашего класса.

Бэтчера проводили к магнитной трехмерной шахматной доске с глазированными керамическими фигурами.

— Вы играете против нашего компьютера. За каждую потерянную фигуру ставите тысячу кредитов. Если выигрываете фигуру, получаете столько же. За шах вы отдаете или забираете пять тысяч. За мат победитель получает тысячу ставок...

Это был способ выровнять его чрезмерный выигрыш.

— Надо сходить домой и взять деньги,— ответил он крупье.

Тот улыбнулся и ответил:

— Дом настаивает, чтобы вы играли.

Она следила, как зачарованная, как Бэтчер, пожав плечами, повернулся к доске и... за семь ходов объявил компьютеру «детский мат». Они молча выдали ему миллион кредитов и трижды пытались его убить, пока он добирался до выхода из казино. Им это не удалось, но это развлечение было даже интересней игры.

Ее мозг наблюдал за его поступками и реакциями, бился внутри него, извивался от его боли, от его удовольствия, от чуждых чувств, лишенных ощущения «я» — невыразительных, механических, соблазнительных, мифических. Бэтчер...

Ридра пыталась прервать безудержное вращение.

«Если ты все время понимал Вавилон-17,— свербело в ее мозгу,— почему ты использовал его для выигрыша, для ограбления банка, а через день утратил все и даже не сделал попытки вернуть что-то себе?»

— Себе? Но ни «я» ни «себя» не было.

Ридра снова вошла в его сознание и повела его за собой по извивам памяти.

— Свет... ты делаешь! Ты делаешь! — кричал он в ужасе.

— Бэтчер, на что похож мой мозг в твоем мозгу? — спросила Ридра, более привычная к эмоциональным взрывам слов, чем он.

— Яркое, яркое движение! — вопил он на аналитически точном Вавилоне-17. Грубый, как камень, чтобы выразить многочисленные образы, рисунки, их сочетание, и смещение, и разделение...

— Вот что значит быть поэтом,— объяснила Ридра, моментально приводя в порядок мысленные течения.— Поэт в переводе с греческого означает создатель или строитель.

— Вот! Этот рисунок. Ах-х-х-х! — яркий-яркий!

— Такая простая семантическая связь? — удивилась Ридра.

— Греки были поэтами три тысячи лет назад, а ты — поэт современный. Ты соединяешь слова на больших расстояниях, и их праздник ослепляет меня! Твои мысли — это сплошной огонь, я даже тени не вижу. Они звучат, как нежная мелодия, они потрясают меня.

— Это потому, что тебя никто и ничто не потрясало раньше. Но, все равно, я польщена.

— Ты так велика внутри меня! Я вижу рисунок: преступное сознание и утонченное сознание встречаются в одном мозгу с языком, который, как нить между ними...

— Да, я начала думать о чем-то вроде...

— Летят мысли, имена, Бодлер... Ах-х-х!.. Вийон.

— Это древние французские по...

— Слишком ярко! Слишком ярко! «Я» во мне еще недостаточно сильно, чтобы выдержать это. Ридра, когда я смотрю на ночь и на звезды, то это всего лишь пассивное действие, но ты придаешь всему такие краски — даже звезды у тебя окружены более яркими радугами!

— То, что ты воспринимаешь, меняет тебя, Бэтчер. Но тебе это надо.

— Я должен... свет! В тебе я вижу зеркало, в котором смешиваются картины, они вращаются и изменяются!

— Мои стихи! — воскликнула Ридра в замешательстве от неожиданной наготы.

Определения «я» точные и величественные.

— Ты наделяешь мои слова значениями, которые для меня существуют только в виде намека, — подумала Ридра.

— Что меня окружает? Что такое я, окруженный тобой?

Ридра видела его во время совершения грабежа, убийства, во время нанесения увечий. Ведь семантическая важность различия слов «мой» и «твой» была разрушена из-за столкновения синапсов.

— Бэтчер, я слышала, как это одиночество звучало в твоих мускулах. Как оно заставило тебя убедить Джэбела, чтобы он извлек наш «Рембо». Тебе просто надо было иметь кого-нибудь рядом с собой, кто смог бы общаться на твоем аналитическом языке. По этой же причине ты пытался спасти ребенка,— шептала она.

Образы замкнулись в ее мозгу.

Длинная трава шелестела у плотины. Луна Аленно озаряла дивный вечер. Плэйнмобиль гудел, вибрируя мощным мотором. Он с нетерпением прикоснулся к рулевому колесу концом левой шпоры. Лилл извивалась около него, смеясь.