Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 118)

— Я и меня,— сказал Бэтчер.— Только морфологическая разница, так? Мозг понимает, что было раньше. Почему ты пугаешь меня иногда?

— Пугаюсь. Морфологическая коррекция... Ты пугаешь меня, потому что грабишь банки и втыкаешь нож в глаза людям, Бэтчер!

— Почему ты пугаешься я?.. Коррекция, меня?

— Потому что я никогда этого не делала, не хочу и не могу делать. А ты нравишься мне, мне нравятся твои руки на моих щеках. Поэтому, если ты вдруг решишь всадить нож мне в глаз, то что же...

— О, ты никогда не всадишь нож в мой глаз! — сказал Бэтчер.— Я не должен бояться!

— Ты можешь изменить свой ум.

— Ты не хочешь,— Бэтчер пристально посмотрел на нее.— Я не думаю, что ты на самом деле хочешь убить меня. Ты знаешь это. Я знаю это. Это что-то другое. Почему я не говорю тебе чего-то другого, что испугало бы меня? Может, ты видишь что-то такое, что хочешь понять? Мозг умный.

Его рука соскользнула на ее шею, его озадаченные глаза выражали заботу. Она уже видела это выражение, когда он отвернулся от мертвого зародыша в биологической лаборатории.

— Однажды...— медленно начала она.— Это была птица...

— Меня пугают птицы?

— Вообще-то нет. Но эта птица испугала. Я была ребенком. Ты ведь не помнишь себя ребенком? Многие реакции у большинства людей закладываются с детства.

— И у меня тоже?

— Да. И у меня тоже. Мой доктор приготовил мне эту птицу в подарок. Это был скворец, которого научили говорить. Но он не понимал того, что произносит, а просто повторял, как магнитофон. Я этого тогда еще не знала... Иногда я понимала, что хотят сказать мне люди, еще до того, как они открывали рот. Я этого раньше не осознавала, но здесь, на «Тарике», убедилась в том, что это похоже на телепатию... Итак, эту птицу дрессировали, давая ей земляных червяков, когда она все повторяла правильно. Ты знаешь, какие бывают большие земляные черви?

— Такие? — Бэтчер развел руки.

— Да. И даже на несколько дюймов больше. А сам-то скворец был длиной восемь-девять дюймов. Иными словами, земляной червь и скворец по длине могут быть одинаковыми. Птицу научили говорить: «Привет, Ридра, прекрасный день, я рада». Но для нее это была лишь грубая комбинация зрительных и вкусовых ощущений, которые приблизительно можно перевести так: «Приближается еще один земляной червь». И вот, вхожу я в оранжерею, здороваюсь с птицей, а та отвечает: «Привет, Ридра, прекрасный день, я рада». Мне становится понятно, что она лжет. Ко мне приближался еще один земляной червь, я могла его видеть и обонять, и он был размером с меня. И предполагалось, что я его должна съесть... У меня была истерика. Я никогда не говорила об этом доктору, потому что до сих пор не могла точно выразить, что же произошло. Но даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую отвращение.

Бэтчер кивнул.

— Покинув Реа с деньгами, ты в итоге оказался замурованным в шахте, в ледяном аду Диса. На тебя нападали черви в двенадцать футов длиной. Они буровили скалы кислотной слизью, которой смазано их тело. Ты обжигался, но убивал их. Ты соорудил электрическую сеть из миниатюрного аккумулятора. Ты убивал их, ты уже не боялся. Единственная причина, по которой ты их не ел, заключалась в том, что их мясо было ядовитым от кислоты. И ты ничего не ел три дня.

— Я? То есть... ты?

— Ты не боитесь того, что боюсь я. Я не боюсь вещей, которых боишься ты. Хорошо, не так ли?

— Да.

Он опять медленно приблизил свое лицо к ее лицу и тут же отвел его в ожидании ответа от нее.

— Чего ты боишься? — спросила она.

Он смущенно покачал головой.

— Ребенок. Ребенок, который умер,— сказал он.— Мозг боится, боится за тебя, что ты будешь один.

— Боится, что ты будешь одинок, Бэтчер?

Он кивнул.

— Одиночество — это плохо!

Ридра тоже кивнула.

— Мозг знает это,— продолжал Бэтчер.— Долгое время он не понимал, но потом научился. Ты был одинок на Реа, даже с этими деньгами. Еще более одиноким ты был на Дисе. И на Титане, даже с другими заключенными — ты всегда был одинок. Никто тебя не понимал, когда ты говорил. А ты не понимал их. Может быть, потому, что они все время говорили «я» и «ты», а ты лишь теперь начал понимать, как это важно.

— Ты хотел спасти ребенка и вырастить его... чтобы он говорил на том же языке, что и ты? Или, по крайней мере, говорил по-английски так же, как ты?

— Тогда оба не были бы одиноки.

— Понимаю.

— Он умер,— сказал Бэтчер и улыбнулся.— Но теперь ты уже не так одинок. Я научил тебя понимать других. Ты не глуп и быстро обучаешься,— Бэтчер положил руки ей на плечи и яростно проговорил: — Я тебе нравлюсь. Как только я впервые появился на «Тарике», во мне было что-то такое, что тебе понравилось. Я видел, как ты делал вещи, которые, по моему мнению, были плохими, но я тебе нравился. Я сказал тебе, как прорвать оборону захватчиков, и ты разрушил ее для меня. Я сказал тебе, что хочу отправиться к краю Языка Дракона, и ты организовал это. Ты делаешь все, что я попрошу. Очень важно, чтобы я это знал.

— Спасибо, Бэтчер,— сказала Ридра.

— Если ты когда-нибудь ограбишь другой банк, ты все деньги отдашь мне.

Ридра рассмеялась.

— Спасибо. Мне этого еще никто не предлагал. Надеюсь, ты не станешь грабить...

— Ты убьешь всех, кто встанет на моем пути, убьешь намного ужаснее, чем убивал раньше!

— Но ты не должен...

— Ты убьешь всех на «Тарике», если они попытаются нас разлучить и оставить в одиночестве!

— Бэтчер...— Ридра отвернулась от него и закусила кулак.— Плохой из меня вышел учитель! Как я сразу не поняла...

— Я не понимаю тебя, я думаю...— проговорил он удивленно.

Ридра опять повернулась к нему.

— Но это — я, Бэтчер! Я не поняла тебя! Пожалуйста, поверь мне. Тебе еще многому нужно научиться.

— Ты веришь мне,— ответил Бэтчер коротко.

— Тогда слушай. Мы еще на полпути. Я еще не до конца научила тебя правильно употреблять слова «я» и «ты». Пока что мы создали свой особый язык и говорим на нем.

— Но...

— Последние десять минут каждый раз, когда ты говорил «ты», нужно было говорить «я». Каждый раз, когда ты говорил «я», ты имел в виду «ты».

Бэтчер опустил глаза, а потом опять взглянул на нее, не отвечая.

— То, что я говорю о себе, как «я», тебе нужно говорить «ты». И, наоборот, понимаешь?

— Значит, это разные слова для одного и того же? Они одинаковые?

— Нет, но... Хотя, да. Они относятся к одному и тому же типу отношений. В каком-то смысле это одно и тоже.

— Тогда ты и я — это одно и то же.

Рискуя все запутать, Ридра кивнула.

— Я это подозревал. Но ты,— Бэтчер указал на нее,— научила меня,— он указал на себя.

— Поэтому ты не должен больше никого убивать. Или нужно очень крепко подумать, прежде чем это сделать. Когда ты говоришь с Джэбелом, я и ты существуем. Когда ты глядишь на корабль или на экран, я и ты по-прежнему здесь.

— Мозг должен это обдумать.

— Ты должен думать об этом не только мозгом. Это нечто большее.

— Если должен, значит, и буду,— Бэтчер опять прикоснулся к ее лицу.— Потому что ты научила меня. Потому что со мной ты можешь ничего не бояться. Я только что научился и могу допускать ошибки, но понял, что убивать людей, не подумав об этом много раз — ошибка, так? Теперь я правильно употребляю слова?

Ридра кивнула.

— Я не буду делать ошибок с тобой. Это было бы ужасно. Я буду делать как можно меньше ошибок. А потом я научусь окончательно,— Бэтчер улыбнулся.— Будем надеяться, что никто не будет делать ошибок со мной. Мне жаль, если они будут это делать, потому что я, наверное, тоже начну делать с ними ошибки и не думать при этом много.

— На сегодня хватит,— сказала Ридра и взяла его за руку.— Я рада, что я и ты вместе, Бэтчер!

Он обхватил ее за талию, и она прижалась к его плечу.

— Спасибо,— прошептал он.— Я благодарен тебе, спасибо.

— Ты теплый,— сказала она, уткнувшись в его плечо.— Давай еще немного постоим.