Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 7)
Соврала. Не будет лучше – будет хуже. Много хуже. Впереди – тридцать седьмой, тридцать восьмой, сороковой, сорок первый. Впереди – война, блокада, ещё один голод. Ленинград. Девятьсот дней.
Но я сказала: будет лучше. Потому что иногда врать – необходимо. Иногда ложь – это единственное, что держит человека на ногах.
Мы, Комитет, это понимаем. Три тысячи лет понимаем. Поэтому – врём. Красиво, убедительно, профессионально. Даём людям надежду – потому что без надежды они умирают. Быстрее, чем от голода.
Оксана и Петрик пережили голод.
Пережили тридцать седьмой – повезло, никого из семьи не взяли.
Пережили войну – эвакуация в Узбекистан, жара вместо холода, но хотя бы хлеб.
Пережили всё.
Петрик вырос. Стал инженером. Строил мосты. Однажды – в семьдесят третьем – я видела его в Киеве. Он шёл по улице, взрослый мужчина, седой уже, с портфелем. Не узнал меня – откуда ему узнать? Ему было два года, когда мы виделись последний раз.
Но я узнала.
Остановилась. Смотрела ему вслед. Думала: вот. Вот ради чего мы делаем то, что делаем. Вот ради чего врём, манипулируем, строим иллюзии. Чтобы этот мальчик – теперь уже мужчина – мог идти по улице с портфелем. Строить мосты. Жить.
Потом пошла дальше. В Москву. На дачу в Переделкино. К своим.
Я рассказываю эту историю, потому что Арик спросил – почему я готовлю так много. Почему всегда – с запасом. Почему – как будто жду голод.
Потому что жду.
Шестьсот лет жду. Сколько раз дождалась – не считала. Только в России – три раза за сто лет.
Поволжье. Украина. Ленинград.
Голод не приходит сразу. Голод крадётся. И когда приходит – поздно готовиться.
Поэтому я готовлю заранее.
Поэтому – с запасом.
Поэтому – всегда.
– Роза, – сказал Арик, когда я закончила рассказывать. – Это… я не знаю, что сказать.
– И не надо, – сказала я. – Просто ешь. Пока есть что.
Он ел. Молча. Я смотрела.
Хороший мальчик. Молодой. Глупый ещё – но это пройдёт. Глупость всегда проходит. Со временем.
А времени у нас – много.
Слишком много.
Интерлюдия вторая
Гершон бен Аарон. Время неизвестно. Место неизвестно.
Я не помню, когда родился.
Это не старческая забывчивость – это правда. В древности время считали иначе. Не годами – поколениями. «При моём деде» – это много. «При деде моего деда» – это очень много. «До памяти» – это начало мира.
Я родился «до памяти». Так мне говорили. Так я запомнил.
Помню пустыню. Жар. Песок, который скрипит на зубах. Козы, которые блеют по утрам. Шатёр, который пахнет дымом и молоком.
Помню отца – большого, бородатого, с громким голосом. Он говорил мне: «Слушай старших. Они знают». Я слушал. Они не знали. Но я понял это позже. Много позже.
Помню мать – маленькую, тихую, с руками, которые вечно что-то делали. Шила, готовила, чинила. Никогда не сидела без дела. «Праздность – грех», – говорила она. Тогда ещё не было слова «грех» – было другое слово, которое я забыл. Но смысл – тот же.
Помню день, когда всё изменилось.
Мне было… сколько? Двадцать? Тридцать? Не помню. Молодой. По тем меркам – уже взрослый. Женат. Дети. Козы. Шатёр.
Пришёл человек. Старый – по тем меркам. Сорок лет, может, пятьдесят. С посохом, с бородой, с глазами, которые видели слишком много.
– Ты, – сказал он, указывая на меня. – Пойдём.
– Куда?
– Узнаешь.
Пошёл. Почему? Не знаю. Что-то было в его голосе. В его глазах. В его уверенности. Он знал. Я – нет. Я хотел знать.
Мы шли три дня. Через пустыню, через горы, через что-то, чему я не знал названия. Он не говорил – куда. Не говорил – зачем. Просто шёл. Я – за ним.
На третий день – пещера. Тёмная, глубокая. Внутри – люди. Пятеро? Шестеро? Не помню. Сидели вокруг огня. Смотрели на меня.
– Этот? – спросил один.
– Этот, – сказал мой провожатый.
– Он готов?
– Узнаем.
Они говорили со мной всю ночь.
Рассказывали вещи, которых я не понимал. Про богов, которых нет. Про смысл, которого нет. Про жизнь, которая кончается – и ничего после.
– Люди умирают, – сказал один из них. – И всё. Темнота. Пустота. Конец.
– Но старейшины говорят…
– Старейшины врут. Мы – тоже. Все врут. Потому что правда – невыносима.
– Какая правда?
– Что смысла нет. Что мы – случайность. Что завтра мы умрём, и никто не вспомнит. Через поколение – забудут наши имена. Через десять поколений – забудут, что мы были.
Я не отвечал. Слушал. Пытался понять.
– Люди не могут жить с этим, – продолжал он. – Не могут просыпаться каждый день, зная, что всё бессмысленно. Им нужен ответ. Любой ответ. Даже ложный.
– И вы даёте ложный ответ?
– Мы даём ответ, который работает. Боги. Духи. Жизнь после смерти. Смысл. Цель. Надежда. – Пауза. – Это ложь. Но это – необходимая ложь. Без неё люди умирают. Не от голода – от отчаяния.
– И вы хотите, чтобы я…
– Мы хотим, чтобы ты присоединился. Нёс ложь вместе с нами. Давал людям то, что им нужно, – даже если этого не существует.