Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 9)

* * *

К утру всё было кончено.

Храм лежал в руинах. От величайшего здания на земле осталась одна стена – та, что стоит до сих пор. Западная стена. Стена плача.

Мы спустились в город – когда римляне ушли праздновать победу. Шли по улицам, которые помнили живыми. Мимо домов, где жили друзья. Мимо рынка, где я покупал хлеб. Мимо синагоги, где молился – не веря, но соблюдая.

Везде – тела. Мужчины, женщины, дети. Священники в белых одеждах, залитых кровью. Воины с мечами в руках – мёртвые. Старики, не успевшие убежать. Младенцы, не понимавшие, что происходит.

– Сколько? – спросил я.

– Не знаю. – Гершон считал шаги. Или жертвы. – Тысячи. Десятки тысяч. Может – больше.

– И мы ничего не сделали.

– Мы сделали главное. – Он остановился у стены – той самой, которая осталась. – Мы создали то, что переживёт этот день. Идею, которую не сожжёшь. Веру, которую не разрушишь. Храм можно построить снова – если есть вера.

– И они построят?

– Нет. – Он прикоснулся к камню. – Они будут ждать. Две тысячи лет будут ждать. Верить, что Мессия придёт. Что Храм восстанет. Что всё вернётся.

– И это… хорошо?

– Это – необходимо. – Он убрал руку. – Людям нужна надежда. Даже ложная. Особенно – ложная. Правда убивает быстрее римских мечей.

* * *

Мы ушли из Иерусалима той же ночью.

В кармане у меня был осколок камня – от Храма. Маленький, почерневший от огня. Я ношу его до сих пор. Две тысячи лет ношу.

Григорий Аронович спрашивает: зачем?

Я отвечаю: чтобы помнить. Что мы можем создавать – и разрушать. Что наши истории становятся чужой верой. Что за веру – умирают.

Говорит: это груз.

Я отвечаю: это ответственность.

Молчит. Три тысячи лет молчит – когда нечего возразить.

Глава вторая

31 декабря, 5:00 – 8:30. Почему Россия

Арик не спал.

Я слышал, как он ворочается в соседней комнате. Скрипит диван, шуршит одеяло, тишина – и снова скрип. Человек, которому только что сообщили, что мир устроен не так, как он думал, редко засыпает сразу. Даже если устал. Особенно если устал.

Я тоже не спал. Сидел на кухне. Смотрел в окно. Думал.

Маск знает. Откуда – неважно. Важно – что. Сколько. И что собирается делать.

* * *

Думал о Константинополе.

Не знаю, почему – просто вспомнилось. Тысяча четыреста пятьдесят третий год. Падение города. Конец Византии. Конец эпохи.

Я был там. Звался тогда Симеон – греческое имя для греческого города.

Стоял на стене, когда турки шли на приступ. Рядом – греческий монах, старый, с седой бородой до пояса. Он молился. Громко, истово, как молятся люди, которые верят, что молитва поможет. Что Бог услышит. Что случится чудо.

Чуда не случилось.

Турки прорвали стену в трёх местах. Монах – тот самый, который молился – погиб одним из первых. Копьё в грудь. Он упал, и последнее, что сказал: «Господи, почему?»

Я мог бы ответить: потому что Господа нет. Потому что мы его придумали – в древности, в пустыне, от скуки и страха. Потому что твоя молитва уходила в пустоту – красивую, торжественную пустоту, которую мы украсили словами и ритуалами.

Но я не ответил. Зачем? Он уже не слышал.

Убежал из города через подземный ход. Старый ход, ещё римский. Мы его знали – мы многое знали о Константинополе. Мы его строили. Не буквально – но идею подкинули. «Новый Рим» – звучит, правда? Наша формулировка.

Сундучок я потерял. Дорожный, кожаный, с медными застёжками. Хороший был сундучок – византийской работы. Нёс в нём самое ценное: три свитка из Александрии (копии, оригиналы сгорели), печать Комитета и сменную рубаху. Рубаху – не жалко. Свитки – до сих пор жалко.

* * *

Старик не сказал подробностей. Он вообще редко говорит подробности – считает, что умный поймёт, а дураку объяснять бесполезно. Я не дурак. Но понимаю меньше, чем хотелось бы.

«Тайная организация, которая тысячелетиями манипулирует верованиями человечества».

Формулировка точная. Неприятно точная. Как будто цитировал наш внутренний устав. Которого, кстати, не существует – мы так и не договорились о формулировках. Три тысячи лет спорим.

В шесть утра на кухню вышел Арик. Помятый, невыспавшийся, но с чем-то новым в глазах. С решимостью, что ли. Или с отчаянием – иногда их трудно отличить.

– Кофе есть? – спросил он.

– Есть. Растворимый.

– Другого не бывает?

– Бывает. Но растворимый – быстрее. А у нас мало времени.

Он сел. Налил кипяток, бросил ложку коричневого порошка. Кофе – громко сказано. Но бодрит. В моём возрасте – главное, чтобы бодрило.

– Я думал, – сказал Арик.

– Полезное занятие.

– Думал и не понял.

– Чего не понял?

– Почему Россия?

* * *

Почему Россия.

Хороший вопрос. Я задавал его себе много раз. И каждый раз находил новый ответ.

Первый ответ – практический. Россия – большая. Много людей. Много проблем. Много работы для тех, кто даёт ответы на вопросы, которые не имеют ответов.

Второй ответ – исторический. В семнадцатом году здесь начался эксперимент. Самый масштабный в истории. Мы хотели посмотреть. Посмотрели. Остались.

Третий ответ – личный. Мне здесь нравится. Не знаю почему. Холодно, тяжело, непредсказуемо. Но – честно. Россия не притворяется. Не делает вид, что всё хорошо. Говорит прямо: плохо. И будет хуже. Но мы справимся. Или не справимся. Посмотрим.

Такой подход мне близок. После трёх тысяч лет – близок.

* * *

– В смысле?

– Ты говоришь – организация древняя. Тысячи лет. Египет, Рим, всё такое. – Он отхлебнул кофе, поморщился. – Почему вы здесь? В Москве? В России? Почему не в Иерусалиме? Не в Ватикане? Не в Нью-Йорке? Где угодно – но не здесь.

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Мальчик думает в нужном направлении.

– Ты знаешь, – сказал я, – сколько революций было в России за последние сто лет?