Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 11)
– Черновик. С правками. – Я показал на одну из полок. – Мойша написал. Потом перечитал. Потом – вычеркнул половину. Потом – дописал. Потом – снова вычеркнул. Семь редакций, прежде чем согласился опубликовать.
– Мойша? Тот самый?
– Моисей. Мойше Рабейну. Наш учитель Моисей. Мы звали его Мойша. Хороший был человек. Заикался, нервничал, не любил публичные выступления. Но писал – как бог.
– Как бог, которого придумал?
– Как бог, которого придумали мы все. – Вздохнул. – Он просто записал. Красивее, чем мы могли бы сами.
Арик переваривал услышанное. Библиотека Грозного, Парфенон, три тысячи лет бумаг – это много для одного утра.
– Каждый раз, когда мы собирались уехать – что-то начиналось, – продолжил я. – Революция. Война. Путч. Кризис. Олимпиада. Пока разбирались с одним – начиналось другое. Вот и сидим.
– Сто лет?
– Сто лет. В Иерусалиме – жарко. В Нью-Йорке – громко. В Европе – скучно. А здесь… – Я пожал плечами. – Здесь никогда не скучно. Холодно, тяжело, непредсказуемо – но не скучно.
– Это не комплимент.
– Это констатация. Комплименты – для тех, кто ещё на что-то надеется.
* * *
В семь мы начали собираться.
Достал из шкафа пальто – старое, тяжёлое, с каракулевым воротником. Купил в пятьдесят третьем, на похоронах Сталина. Не то чтобы праздновал – просто случайно оказался рядом с магазином. Магазин работал, пальто висело, очередь давилась у Колонного зала. Я подумал: оно переживёт Сталина. И купил.
Пальто пережило. Сталина, Хрущёва, Брежнева, всех остальных. Воротник немного облез. Подкладка истёрлась. Но греет по-прежнему. Хорошие вещи – они такие. Переживают хозяев.
– Мы едем на машине? – спросил Арик.
– На машине.
– На твоей?
– На моей.
– Она… какого года?
– Две тысячи третьего.
– Слава богу.
– Ты ожидал «Победу»?
– Я уже ничего не ожидаю. – Он натянул куртку. – Просто уточняю.
– «Победа» была хорошая машина. Надёжная. Но запчасти… – Я махнул рукой. – Ладно. Пошли.
* * *
Москва в семь утра тридцать первого декабря – особое зрелище.
Город уже не спит, но ещё не проснулся. Висит в промежутке, как человек, который открыл глаза, но не решил – вставать или притвориться мёртвым. Фонари горят, но уже ненужно. Небо серое, не светлое и не тёмное – никакое. Машин мало. Людей – ещё меньше.
Мы выехали со двора. Я вёл. Арик сидел рядом, смотрел в окно.
– Куда едем? – спросил он.
– Переделкино.
– Писательский посёлок?
– Он самый.
– Ваша организация прячется среди писателей?
– Мы прячемся среди всех. Писатели – не худший вариант. Они вечно заняты собой. Не замечают соседей.
– Логично.
– Григорий Аронович купил дачу в тридцать восьмом. Дёшево. Предыдущий владелец… освободил жилплощадь.
– В тридцать восьмом – это…
– Да. – Я не стал продолжать. Не надо. – Дача старая, холодная, крыша течёт с семидесятых. Но – наша. И главное – подвал. Там архив.
– Архив чего?
– Всего. Документы, протоколы, отчёты. Три тысячи лет бюрократии. – Я усмехнулся. – Там пахнет временем. Знаешь этот запах? Старая бумага, плесень, пыль веков. Папирус пахнет иначе, чем пергамент. Пергамент – иначе, чем бумага. А всё вместе – пахнет нами. Нашей историей. Нашими ошибками. – Помолчал. – Ты думаешь, бюрократия – изобретение советской власти? Мы писали протоколы, когда Рим ещё был деревней.
– И всё это – в подвале дачи в Переделкино?
– Московская часть. Есть ещё в Иерусалиме, в Лондоне, в Нью-Йорке. Была в Александрии – но там случился пожар.
– Александрийская библиотека?
– Она. Много потеряли. Рецепт греческого огня. Третью часть «Поэтики» Аристотеля. Список должников. – Помолчал. – Список – особенно жалко. Там были интересные имена.
* * *
Арик не отвечал. Смотрел на дорогу. На редкие машины. На серое небо.
– Кто будет на заседании? – спросил он наконец.
– Наши. Московская ячейка. Шесть человек, включая меня. Теперь – семь, если ты согласишься.
– Я ещё не согласился.
– Но приехал.
– Приехал посмотреть. Это разное.
– Это одно и то же. Просто названное разными словами.
Он хмыкнул. Узнал свою фразу.
– Расскажи про них, – сказал он. – Про этих шестерых. Чтобы я знал, чего ожидать.
– Чего ожидать – не знает никто. Но рассказать могу.
Перестроился в левый ряд. Впереди – развязка на МКАД.
– Григорий Аронович Штейнберг, – начал я. – Председатель. Самый старый из нас. Не по годам – по ощущениям. Он устал от жизни ещё до революции. С тех пор просто продолжает – из упрямства.
– Сколько ему лет?
– Не знаю. Он сам забыл. Говорит – из Вильно. Но когда он родился, Вильно называлось иначе и было в другом месте.
– Как он выглядит?
– Маленький. Сухой. Согнутый, как вопросительный знак. Кофта – одна и та же с пятидесятых. Или раньше. Говорит медленно, с паузами. Никогда не договаривает предложения. Считает – умный поймёт, дурак не стоит усилий.
– Приятный человек.
– Мудрый. Это важнее.
Развязка. Поворот. МКАД – пустой, почти свободный. Чудо тридцать первого декабря.