Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 12)
– Миша, – продолжил я. – Михаил Яковлевич. Финансы. Восемьсот лет считает деньги, которых нет.
– Как это – нет?
– А вот так. Мы не зарабатываем. Мы – расходуем. Церкви, храмы, пропаганда, подкуп, устранение конкурентов… Всё это стоит денег. Миша считает, сколько мы потратили, и сколько могли бы заработать, если бы потратили иначе. Потом расстраивается и кричит.
– Кричит?
– Громко. Много. С восклицательными знаками. «Мы в минусе! В историческом минусе!» – его любимая фраза. Слышишь её – значит, Миша в комнате.
– Звучит невыносимо.
– Он полезный. Паникёры нужны. Они видят опасность раньше других. Потому что видят её везде.
За окном потянулись поля. Серые, заснеженные, бесконечные. Подмосковье зимой – как черновик пейзажа. Набросок, который художник не стал дорисовывать.
– Дальше, – сказал Арик.
– Лёня. Леонид Борисович. Толкователь. Тексты, интерпретации, комментарии к комментариям.
– Теолог?
– Учёный. Библиотекарь. Зануда. – Улыбнулся. – Он прочитал всё. Буквально – всё, что написано за последние три тысячи лет. И на каждый вопрос у него цитата.
– Полезно.
– Иногда. А иногда – невыносимо. «Как сказал Экклезиаст… или это был Иов?.. неважно, суть в том…» И дальше – двадцать минут про суть, которую никто не понимает. Включая его самого.
– Он хотя бы безобидный?
– Он единственный из нас, кто ни разу никого не убил. За тысячу двести лет. Это своего рода рекорд.
Арик посмотрел на меня.
– А остальные?
– А остальные – убивали. По необходимости. Не из удовольствия. Хотя… – Я задумался. – Нет. Не из удовольствия. Точно.
– Ты – тоже?
– Я – тоже. – Я не стал отводить глаза. – Давно. Редко. Но – да. Хочешь выйти из машины?
– Нет. – Пауза. – Продолжай.
* * *
– Роза Марковна. – Я свернул с МКАД на Минское шоссе. – Кадры и психология. Шестьсот лет заботится о чужих детях – своих не было. Вяжет. Постоянно. Никто не знает, что именно – но вяжет без остановки.
– Чем она занимается? В организации?
– Следит, чтобы мы не сошли с ума. Кормит, поит, утешает. Говорит «деточка» всем, включая Григория Ароновича. Единственный человек, которого он слушается.
– Почему?
– Потому что она – единственная, кто не боится ему возражать. И единственная, кто делает это с любовью.
– Звучит… мило.
– Она и есть милая. Пока не разозлится. Тогда – страшная. Я видел, как она одним взглядом остановила погром. В девятьсот пятом. Толпа с топорами – и она. Посмотрела. Сказала: «Мальчики, вы что, с ума сошли? А ну домой». И они пошли. Домой. С топорами.
Арик пытался представить.
– Жанна, – продолжил я. – Коммуникации. Самая молодая из нас – сто пятьдесят лет. Единственная, кто знает, какой сейчас год. И единственная, кто пользуется телефоном не только для звонков.
– Она в курсе про интернет?
– Она в курсе про всё. Соцсети, мемы, алгоритмы. Пытается нам объяснить – мы не понимаем. Она не сдаётся. Терпеливая.
– Почему она с вами?
– Потому что ей интересно. Она журналистка. Была журналисткой – в Париже, в семидесятых. Девятнадцатого века. Стала бессмертной – не рассказывает как. Говорит: «Долгая история, потом расскажу». Не рассказывает.
– У всех – «долгая история»?
– У всех. Бессмертие – не подарок. Это болезнь. Или проклятие. Или случайность. Никто не выбирает. Никто не просит. Просто – случается. И потом живёшь с этим. Долго.
* * *
Переделкино показалось из-за поворота. Заборы, дачи, сосны. Тихо, провинциально, как будто не Москва рядом, а какой-нибудь Торжок.
– Приехали почти, – сказал я. – Ещё пять минут.
– Подожди. – Арик повернулся ко мне. – Ты сказал – шестеро. Назвал пятерых. Кто шестой?
– Я.
– А седьмой?
– Ты. Если согласишься.
– Я не бессмертный.
– И не надо. Бессмертные – старые. Медленные. Мы не понимаем мир. Ты – понимаешь. Нам нужен кто-то, кто переведёт. Объяснит. Покажет, где мы ошибаемся.
– Вы хотите нанять меня консультантом?
– Мы хотим, чтобы ты нас спас. Но можем начать с консультанта.
Он засмеялся. Коротко, нервно.
– Это безумие.
– Это работа. – Я свернул на узкую дорогу между заборами. – Вот. Приехали.
* * *
Дача Григория Ароновича стояла в глубине участка – старая, деревянная, с покосившимся крыльцом. Краска облупилась, крыша провисла, из трубы шёл дым – значит, топили.
Я остановил машину. Выключил двигатель. Тишина. Только птицы – и скрип снега под ногами.
– Красиво, – сказал Арик.
– Холодно, – поправил я. – Внутри – ещё холоднее. Григорий Аронович экономит на отоплении.
– Зачем?
– Привычка. Он рос бедным. Три тысячи лет назад. С тех пор – экономит. На всём. Кроме чая. Чай – хороший. Это единственное, на чём он не экономит.
Мы вышли из машины. Пошли к дому.
Но не к крыльцу. Я свернул за угол, к старой сирени. За ней, в земле, – железная дверь. Ржавая, неприметная. Кто не знает – не найдёт.
– Это что? – спросил Арик.
– Вход.
– А крыльцо?