Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 6)
Это люди думают – раз, и голод. Нет. Голод крадётся. Сначала – просто меньше хлеба. Потом – меньше хлеба и меньше картошки. Потом – только картошка. Потом – только картофельные очистки. Потом – очистки от очисток.
Потом – ничего.
Стояла в очереди в Харькове. Зима, февраль, минус двадцать. Очередь – на два квартала. За чем – никто не знал. Может, хлеб привезут. Может, муку. Может – ничего не привезут, но мы всё равно стояли. Потому что стоять в очереди – это надежда. А сидеть дома – это смерть.
Передо мной – женщина. Молодая, лет тридцать. С ребёнком на руках. Ребёнок не плачет. Это плохо. Голодные дети не плачут – у них нет сил.
– Давно стоите? – спросила я.
– С ночи.
– Привезут?
– Говорят, привезут.
Говорят. Всегда – говорят. Говорят – привезут. Говорят – скоро станет лучше. Говорят – план выполним и заживём. Говорят, говорят, говорят.
А люди умирают.
Видела, как умирают от голода. Много раз видела. В Европе – в четырнадцатом веке, когда после чумы некому было собирать урожай. В России – в двадцать первом, когда Поволжье вымирало целыми сёлами. Теперь – здесь. На Украине. В тридцать третьем.
Каждый раз думаю: хуже быть не может. Каждый раз – ошибаюсь.
Женщина впереди пошатнулась.
– Вам плохо? – спросила я.
– Нет. Нормально.
Не нормально. Видела – губы синие, глаза – стеклянные. Она держалась на ногах только потому, что держала ребёнка. Если упадёт – уронит его.
– Давайте подержу, – сказала я. – Малыша. Вы отдохнёте.
– Нет. – Она прижала его крепче. – Нет. Он мой. Не отдам.
– Я не заберу. Просто подержу.
– Нет!
Она смотрела на меня – дико, затравленно. Как смотрят люди, которые уже ничему не верят. Которые видели, как соседи воруют у соседей. Как родители отбирают еду у детей. Как дети… нет. Про это – не буду.
– Хорошо, – сказала я. – Не отдавайте. Просто стойте. Я рядом.
Она кивнула. Стояла. Я – рядом.
Очередь двигалась медленно. Или не двигалась вообще – трудно понять. Когда стоишь на морозе три часа, время растягивается. Минута – как час. Час – как день.
В какой-то момент женщина впереди перестала стоять. Просто – перестала. Упала. Медленно, как во сне. Я успела подхватить ребёнка. Она – нет.
Лежала на снегу. Не двигалась.
– Врача! – крикнул кто-то.
– Какого врача? Нет врачей!
– Тогда – в больницу!
– Какую больницу? Больница закрыта!
Люди стояли вокруг. Смотрели. Никто не выходил из очереди – выйдешь, потеряешь место. А место – это хлеб. А хлеб – это жизнь.
Вышла.
Присела рядом с женщиной. Проверила пульс. Слабый, но есть.
– Помогите, – сказала я. – Кто-нибудь. Помогите отнести.
Тишина.
– Я потеряю место, – сказал мужчина рядом.
– Я тоже, – сказала женщина за ним.
– Я с ночи стою, – сказал третий.
Никто не помог.
Взяла женщину на руки – она весила килограмм сорок, может, меньше. Ребёнка посадила ей на грудь – он вцепился. Понесла обоих. Очередь смотрела мне вслед. Молча.
Место я потеряла.
Хлеба в тот день не было.
Женщину звали Оксана. Она выжила. Потому что я принесла её домой, где у меня была спрятана банка тушёнки. Последняя. Я берегла – на крайний случай. Это был крайний случай.
Ребёнка звали Петрик. Ему было два года. Он тоже выжил. Потому что Оксана, когда очнулась, первым делом спросила: «Где он?» Не «где я», не «что случилось» – «где он».
Мать. Настоящая мать.
Я сказала: здесь, рядом, спит.
Она заплакала. Первый раз за этот день – заплакала. Голодные не плачут – нет сил. Значит, тушёнка подействовала.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что.
– Вы потеряли место в очереди.
– Переживу.
– Почему вы это сделали?
Думала. Потом сказала правду:
– Потому что я старая. Очень старая. Голод я видела не раз. Каждый раз люди говорили: «Я потеряю место». Каждый раз потом жалели. Или не жалели – потому что умирали раньше, чем успевали пожалеть.
Оксана смотрела на меня. Не понимала – кто я, откуда, почему говорю такое. Но приняла. Голодные не задают лишних вопросов – принимают то, что есть.
– Вы странная, – сказала она.
– Знаю.
– Но спасибо.
– Пожалуйста.
Потом она спросила – моё имя. Я сказала: Роза. Она сказала: красивое имя. Я сказала: спасибо, мне тоже нравится.
Мы помолчали.
– Будет лучше? – спросила она.
– Будет, – сказала я.