Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 2)
– К маме. С моим чемоданом.
– Чемодан – потеря.
– Жена – тоже.
– Не знаю. Жён было много. Сундук один был особенный. Кожаный, с медными уголками. Пропал в Константинополе.
Арик посмотрел на меня. Долго. Молча. С тем выражением, с каким смотрят на родственников, когда прикидывают стоимость психиатра.
– Дедушка, – сказал он осторожно, – какой Константинополь?
– Обычный. Который потом стал Стамбулом.
– Это было…
– Давно. – Я подвинул ему тарелку. – Ешь. Потом поговорим.
– О чём?
– О том, почему я помню Константинополь.
Он ел. Без аппетита, но ел – послушный мальчик. Я смотрел.
Двадцать восемь лет. Возраст, когда человек уже понял, что мир несправедлив, но ещё надеется, что это ошибка. Что кто-то исправит. Что завтра будет лучше.
Не будет. Но говорить это – жестоко. Пусть сам поймёт. Лет через двадцать. Или через двести. У кого как.
– Дедушка, – сказал Арик, откладывая вилку. – Можно вопрос?
– Можно.
– Ты сумасшедший?
– Нет.
– Это обнадёживает.
– Не должно. Сумасшедшие хотя бы не отвечают за свои слова. Я – отвечаю.
– За какие слова?
– За те, которые сейчас скажу.
Встал. Подошёл к шкафу. Достал коробку – старую, жестяную, из-под монпансье. Сто лет назад в таких продавали конфеты. Теперь я храню в ней документы.
– Вот, – сказал я, кладя на стол фотографию. – Смотри.
Чёрно-белая. Потрёпанная. Группа людей на фоне Кремля. Мужчины в шинелях, женщины в платках, суета, 1918 год.
– Это что?
– Это Москва. Восемнадцатый год. Видишь человека слева? С бородой?
Арик взял фотографию. Поднёс к лампе. Побледнел.
– Это… ты?
– Моложе на сто с лишним лет. И борода была в моде.
– Но это… это невозможно.
– Возьми лупу. В ящике стола. Сравни.
Он взял. Сравнил. Молчал долго. Очень долго.
– Это подделка, – сказал наконец.
– Фотошопа тогда не было.
– Значит, грим. Актёр. Розыгрыш.
– В восемнадцатом году? Под немецкими бомбами? Чтобы разыграть тебя – через сто лет?
Он положил фотографию. Положил лупу. Посмотрел на меня.
– Ладно, – сказал медленно. – Допустим. Просто допустим. Чисто теоретически. Если это не подделка…
– То?
– То ты очень хорошо сохранился для своего возраста.
Засмеялся. Впервые за этот разговор – искренне засмеялся.
– Мальчик, – сказал я. – Мне нравится твой способ справляться с невозможным.
– Какой способ?
– Иронизировать. Это лучше, чем паника. Пригодится.
– Для чего?
– Для того, что я тебе сейчас расскажу.
Он встал.
– Нет.
– Что – нет?
– Нет, не расскажешь. – Он отступил к двери. – Я не знаю, что это было. Фотография, селёдка, три часа ночи… У меня был тяжёлый день. Неделя. Год. Жена ушла. Бизнес рухнул. Я, наверное, просто устал. И ты – устал. И мы оба несём бред.
– Арик…
– Спокойной ночи, дедушка. Спасибо за селёдку. – Он развернулся к двери. – Завтра… то есть сегодня… Новый год. Напьюсь, забуду, начну с чистого листа.
– Арик.
Он замер. Не обернулся, но замер.
– У меня, – сказал я, – есть шрам. На левом плече. Хочешь посмотреть?
– Зачем мне смотреть на твой шрам?
– Затем, что это от копья. Римского. Второй век нашей эры. Легионер был молодой, нервный, плохо обученный. Промахнулся на три сантиметра – иначе бы мы сейчас не разговаривали.
Он обернулся. Медленно.
– Римское копьё.
– Хочешь – покажу. Шрам не изменился за тысячу восемьсот лет. Я не изменился. Только устал больше.
Тишина. Холодильник Моти Рабиновича гудел. За окном не шёл снег.
– Покажи, – сказал Арик.