Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 1)
Семён Маркович
Дырка от бублика
Глава первая
31 декабря, 3:00 ночи. Селёдка и вечность
Селёдка была хорошая.
Не отличная – отличной селёдки я не ел с тысяча девятьсот тринадцатого года, когда в Одессе ещё умели солить рыбу, а не политические лозунги, – но хорошая. Жирная, малосольная, с луком кольцами. Лук – астраханский. Масло – подсолнечное, нерафинированное, пахнет семечками и детством. Пыльная дорога, горячие лепёшки, дым очага. Столько всего забыл, а запах – помню.
Три часа ночи – хорошее время для селёдки. В час – рано, желудок не готов к философии. В пять – поздно, уже пора притворяться, что спал. А в три – в самый раз. Мир затих. Даже Москва угомонилась, что с ней случается реже, чем с моей совестью.
Холодильник гудел.
Старый, надёжный, с округлыми боками – таких уже не делают. Достался от Моти Рабиновича. Мотя в семьдесят втором уехал в Израиль и забрал всё: жену Фиру, тёщу Сару Абрамовну (вот это я понимаю – любовь к тёще!), собрание сочинений Шолом-Алейхема, даже кота Барсика. А холодильник оставил.
«Тебе, – сказал, – нужнее. Ты тут ещё долго».
Мотя не знал, насколько долго. Думал – лет двадцать, может, тридцать. Ошибся. Сильно ошибся. Но про холодильник – угадал. Полвека гудит. Как я.
Отрезал ещё кусок. Положил на чёрный хлеб. Посмотрел в окно.
Москва спала. Фонари горели – жёлтые, тусклые, как глаза уставшего человека. Снег не шёл – висел в воздухе, не решаясь упасть. Тридцать первое декабря. Последний день года. Очередного года. Когда их столько – перестаёшь считать.
Ганнибал тоже не считал.
Это я вспомнил почему-то. Ночью вспоминается странное. Шёл через Альпы, и я ему говорил: «Не надо. Слоны не любят холод. Они любят тепло, бананы и чтобы их не трогали. Потеряешь армию на перевалах».
«Ты пессимист, старик».
Ответил: «Я реалист. И мне не нравится слово "старик"». Тогда меня звали Шимон. Или Симеон – зависело от того, кто спрашивал.
Потерял армию на перевалах. Половину – на подъёме, четверть – на спуске. Слоны мёрзли, солдаты мёрзли, а полководец шёл вперёд, потому что назад – позор.
Гордость – дорогое удовольствие. Особенно когда платишь чужими жизнями.
Не послушал. Они никогда не слушают. Это я понял давно. Говоришь человеку: не надо. Делает. Говоришь: плохо кончится. Кончается плохо. Говоришь: я же предупреждал.
А в ответ: откуда ты мог знать?
Оттуда. Из длинной жизни, в которой всё уже было. Всё, кроме покоя.
В три пятнадцать на кухню вошёл Арик.
Вошёл – громко сказано. Вполз. Материализовался в дверном проёме, как привидение с похмелья.
Волосы – в стороны, которых не предусматривала эволюция. Глаза – красные. Футболка – та же, что вчера. Вид человека, которого переехала жизнь. Сдала назад. И переехала снова – для надёжности.
– Дедушка, – сказал он, – ты опять.
Не вопрос. Констатация.
– И тебе доброй ночи.
– Селёдка. Три часа. Темнота. – Он сел напротив. – Это уже клиника.
– Это традиция. Традиция старше клиники.
– Сколько тебе лет, чтобы иметь традиции?
Посмотрел на него. Хороший вопрос. Неожиданный. Обычно люди не спрашивают про возраст – боятся ответа.
– Много, – сказал я. – Достаточно, чтобы знать: селёдка в три ночи – не клиника. Селёдка в три ночи – философия.
– Философия, – повторил он. – Рыба, лук и философия.
– Ты удивишься, сколько великих идей родилось над тарелкой селёдки.
– Например?
– Например, идея не спорить с теми, кто ест селёдку в три часа ночи.
Он хмыкнул. Почти улыбнулся. Потом вспомнил что-то – и улыбка погасла.
– Что случилось? – спросил я.
– С чего ты взял, что что-то случилось?
– Ты трезвый, не спишь и пришёл на кухню к деду вместо того, чтобы праздновать с женой. Либо случилось – либо я совсем не разбираюсь в людях.
– Ты не разбираешься в людях.
– Допустим. Но ты всё равно расскажешь.
Он рассказал.
Стартап назывался «Дзен-бот». Приложение для медитации. Искусственный интеллект анализировал голос и пульс, подбирал персональные мантры. Звучало модно. Инвесторы дали денег. Пользователи скачивали. Рейтинг рос.
А потом ИИ нашёл в интернете архив клинописных табличек.
– И что? – спросил я.
– Распознал. Перевёл. Начал выдавать пользователям.
– Мантры?
– Проклятия. Древнешумерские проклятия. Настоящие. – Арик потёр лицо руками. – Три месяца люди медитировали под проклятия, и никто не замечал. Звучало красиво. Экзотично. «Мой внутренний покой углубляется», писали в отзывах.
– А на самом деле?
– На самом деле они желали смерти своим соседям, мора их скоту и бесплодия их жёнам.
Отложил вилку.
– И как узнали?
– Профессор из Йеля. Семидесятилетний ассириолог. Скачал приложение, чтобы расслабиться перед сном. Три недели слушал. На четвёртую – понял, что произносит.
– И?
– Статья в New York Times. «Тёмная сторона цифрового дзена». Инвесторы убежали. Пользователи подали в суд. Жена сказала, что не для того заканчивала МГИМО.
– Чтобы что?
– Чтобы жить с неудачником, который травит людей шумерскими проклятиями.
– Технически – не травит. Проклятия же не работают.
– Ты уверен?
Задумался. Хороший вопрос.
– Нет, – признал я. – Не уверен. Видел вещи… Впрочем, неважно. Жена ушла?