Семён Маркович – Дырка от бублика (страница 4)
– Три тысячи. Плюс-минус столетие. Мы не ведём точный учёт – когда живёшь так долго, цифры теряют смысл.
– Три тысячи лет, – повторил Арик. – И какая проблема может быть у организации, которой три тысячи лет? Если вы реально существуете так долго – у вас должна быть идеальная система. Отлаженные процессы. Документация. База знаний. Три тысячи лет – это же… – он прикинул в уме, – это сто двадцать поколений опыта. Как у вас вообще могут быть проблемы?
– Знаешь поговорку: если хочешь насмешить Бога – расскажи ему свои планы на будущее?
– Знаю.
– Так вот. Если хочешь насмешить нас – скажи, что не мы его придумали.
Арик открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– И какая проблема?
– Конкурент.
Арик моргнул.
– Конкурент?
– Новый игрок на рынке. Быстрый. Эффективный. Делает то же, что и мы, – но лучше.
– Новая религия?
– Новая упаковка. Старый товар. – Помолчал. – Мы продаём надежду. Веру в то, что жизнь имеет смысл. Что страдания – не зря. Что после смерти что-то есть. Он продаёт то же самое – но не после смерти. При жизни.
– Рай на земле?
– Рай на Марсе.
Тишина.
– Подожди, – сказал Арик. – Ты говоришь про…
– Не называй имя. Пока – не называй. Сначала – послушай.
– Хорошо.
– Двадцать лет назад это был просто человек с деньгами и амбициями. Таких много. Мы следили, но не беспокоились. Потом он начал говорить о будущем. О космосе. О бессмертии. О том, что человечество станет межпланетным видом.
– И?
– И люди повелись. Миллионы. Сотни миллионов. Не на ракеты – на мечту. Он продаёт им то, что продавали мы: веру в лучшее завтра. Только у него оно – с кораблями, чипами и колониями. А наше – с ангелами и арфами.
– И ангелы проигрывают?
– Ангелы проигрывают. Впервые за все эти века – проигрывают.
Арик не отвечал. Видел, как он думает. Как складывает куски. Как картинка собирается в голове.
– Это, – сказал он, – или гениальный бред, или…
– Или?
– Или я сейчас разговариваю с человеком, которому несколько тысяч лет, про то, как его организация проигрывает Илону Маску.
Улыбнулся.
– Я же просил не называть имя.
– Поздно.
– Да. Поздно. – Посмотрел на часы. Четыре тридцать. – У нас мало времени. В полдень – заседание. В Переделкино. Ты поедешь со мной.
– Зачем?
– Затем, что ты молодой. Ты понимаешь этот мир. Интернет, соцсети, мемы – для тебя это родной язык. Для нас – птичий. Мы не понимаем, как он работает. Как он собрал армию верующих за двадцать лет. У нас на это уходили века.
– И что я должен сделать?
– Объяснить. Для начала – просто объяснить. Потом – посмотрим.
Арик откинулся на спинку стула. Потёр глаза.
– Моя жена ушла к маме. Мой стартап проклинал людей на шумерском. А теперь мой дедушка, которому три тысячи лет, хочет, чтобы я объяснил его секретной организации, как работает твиттер. – Он потёр виски. – Вы понимаете, что вы – буквально – самый старый техдолг в истории человечества?
– Теперь он называется X.
– Я знаю, как он называется! Я работаю в IT! Вернее, работал. До шумерских проклятий.
– Мы – не знали. До прошлой недели.
– До прошлой недели. Три тысячи лет – и вы узнали о ребрендинге с опозданием в полтора года. – Арик покачал головой. – У вас вообще есть мониторинг? Алерты? Хоть какая-то система отслеживания трендов?
– У нас есть Жанна. Она читает новости.
– Один человек. Мануальный мониторинг. На весь мир. – Он засмеялся – тихо, безнадёжно, на грани истерики. – Знаешь что? Я даже не удивлён, что у вас проблемы.
– Ладно, – сказал он. – Я поеду.
– Почему?
– Потому что это самое безумное, что случалось в моей жизни. А у меня – шумерские проклятия. – Он встал. – Когда выезжаем?
– В восемь. Поспи пару часов. Пригодится.
– А ты?
– А я посижу. Подумаю. Доем селёдку.
Он кивнул. Пошёл к двери. Остановился.
– Дедушка.
– Да?
– Если это всё-таки розыгрыш…
– То что?
– То это лучший розыгрыш в истории. И я почти не обижусь.
– Не розыгрыш.
– Я знаю. – Пауза. – В том-то и проблема.
Ушёл.
Остался на кухне. Доел селёдку. Допил чай. Посмотрел в окно.
Москва начинала просыпаться. Редкие машины. Первые дворники. Свет в окнах – жёлтый, сонный.
Телефон зазвонил.
Григорий Аронович. В пять утра. Это не могло быть хорошо.
– Да?