Семен Слепынин – Фарсаны УС № 1-3, 1965 (страница 11)

— Еще в эпоху классового разобщения и вражды полюсов, — начал он, — высказывалась правильная мысль о том, что человек не может быть по-настоящему свободным, радостным и духовно богатым, если он смотрит на природу чисто утилитарно, потребительски. Переделывая мир, человек соответственно переделывает и себя Вот почему мы должны бережно относиться к природе как к источнику радости и эстетической ценности Автор проекта не очень оригинален. Он просто распространил на всю планету то, что имеется сейчас на полюсах. Но уже давно сложилось мнение, что цивилизация наша приобретает неверный, слишком утилитарный, слишком технический характер. Мне по душе другой проект, который вы сейчас увидите.

В зале снова погас свет. И снова в космическом пространстве, искусно созданном инженерами-оптиками, медленно закружился огромный полосатый шар Зурганы. По меридианам пролегли транспланетные магистрали-оазисы. Они так же, как и в первом проекте, соединились лентами гелиодорог с поселками по обе стороны. Но вместо аллей, геометрически правильных водоемов и каналов, на планете зазеленели огромные массивы возрожденных древних лесов. Это были настоящие джунгли, края непуганых птиц и зверей, заповедные места с крутыми горами, с извилистыми реками, звенящими водопадами. Мир предстал перед нами могучим, непостижимо разнообразным.

— Вот это я понимаю! — восторгался Сэнди-Ски, — то, что надо здоровому человеку. Согласен?

— Да, согласен… — пробормотал я. Мне было сейчас не до разговора. Словно завороженный, я смотрел в соседний, гуманитарный сектор. Там сидела девушка. Я видел четкий, прекрасный профиль, густую волну темных волос, чуть скрывавших загорелую, словно отлитую из бронзы, стройную шею. Это была типичная представительница расы шеронов, расы, которая всегда боготворила женскую красоту. Но не ее красота поразила меня, я встречал и не менее привлекательных девушек. Но ни одна из них не взволновала меня. Но эта!.. Нет, положительно я не мог оторвать от нее взгляда. Это девушка была не просто красивой. Лицо ее — музыка, запечатленная в человеческих чертах.

Девушка, словно почувствовав пристальный взгляд, повер­ну­лась в мою сторону, и на ее лице скользнула грустно-ироническая улыб­ка.

Я отвернулся и стал смотреть на трибуну, стараясь вникнуть в смысл выступлений.

— Человек должен взаимодействовать с естественной средой оби­тания на условиях, адэкватных его гуманистической сущности, — го­во­рил один из рядовых членов Круга. Выражался он слишком му­д­ре­но. Видимо, такой же новичок на Круге, как и мы с Сэнди-Ски.

В противоположность ему речь архана Нанди-Нана, выступив­шего следующим, отличалась простотой и образностью.

— Второй проект не лишен частных недостатков, но в целом он мудр и дальновиден. Автор его правильно подчеркивает, что живая, пер­возданная природа, в лоне которой появился человек, необходима нам, как воздух. С детства человек испытывает ее благотворное вли­я­ние. Ребенок, изумленно уставившийся на жука, ползущего по зеленой качающейся травинке, приобщается к природе, находит в ней что-то бесконечно ценное и доброе. Природа в большей степени, чем ис­кусство, формирует гуманиста.

— Мы овладели ядерной энергией, — продолжал Нанди-Нан, — наши ученые проникли в тайну самой могущественной энергии — энергии всемирного тяготения. И я считаю позором, что столь высокая цивилизация до сих пор терпит у себя на планете громадный безжизненный край раскаленных песков. Правда, наша планета не так густо населена. Но это может служить отчасти объяснением, но никак не оп­рав­данием.

Мне всегда нравился Нанди-Нан, и взгляды его я полностью разделял. Стройный, сухощавый, он стоял на трибуне и говорил вдохновенно и темпераментно. Но слушал его я сейчас невнимательно. Мои мысли были заняты незнакомкой из гуманитарного сектора, и я снова то и дело посматривал в ее сторону. В это время она повернулась к соседке и что-то зашептала ей, слегка жестикулируя руками. Меня поразила естественная грация ее движений, высокая культура каждого жеста, свойственная нашим знаменитым танцовщи­цам. Но кто она? — гадал я. — Может быть, танцовщица? Или поэтесса?

Я словно сквозь сон слышал разгоревшиеся споры, гул голосов в зале. И вдруг наступила тишина. Я невольно взглянул на трибуну. На ее возвышение не спеша поднимался ар-хан Вир-Виан — выдающийся ученый и тонкий экспериментатор, личность почти легендарная. Он был из тех немногих шеронов, которые высокомерно, неприязненно относились к новому, гармоничному строю, установившемуся на всей планете.

Выступал Вир-Виан очень редко. Большей частью он молчал, угрюмо и отчужденно глядя в зал. Его редкие и короткие выступления выслушивались обычно в глубокой тишине, ибо он всегда поражал неожиданностью своих научных и философских концепций. Но на этот раз он выступил с большой и программной речью. Изложить сегодня ту речь не успею. На наших корабельных часах вечер, и фарсаны уже собрались в кают-компании, дожидаясь меня. К тому же сильно разболелось плечо. Ушиб я его при обстоятельствах, которые нарушили мой сон и чуть не привели к гибели всего корабля. Об этом стоит упомянуть, но уже после того, как опишу свой сон.

26-й день 109 года

Эры Братства Полюсов

Пусть не думает мой неведомый читатель, что моя жизнь на корабле — это приятная оргия воображения, этакое сладостное погружение в мир воспоминаний. Ничего подобного! Я ни на минуту не забывал о фарсанах. Раздираемый мучительными сомнениями, присматривался к Тари-Тау. Кто он? Фарсан или человек?

Вчера ни строчки не записал в своем дневнике. Весь день вместе с фарсанами проверял все системы звездолета, приводил в порядок корабельное хозяйство. Но об этом по­том. Сначала о программной речи Вир-Виана, которая объяснит социально-философские предпосылки появления фарсанов…

Итак, в зале царила непривычная тишина. На трибуне — Вир-Виан. Как все шероны, он был высок и строен. Его лицо нельзя было назвать красивым в обыденном понимании этого слова. Мощно вылепленное, оно было грубым, но патетично вдохновенным и поражало своей духовной силой.

— Общественный труд, борьба за существование и природа — вот три фактора, сформировавшие человека, — начал Вир-Виан своим звучным голосом. — Здесь правильно говорили о том, что для гармоничного воспитания человека необходима живая, первозданная природа, развивающаяся по своим внутренним законам, а не природа выутюженная, математически расчерченная. Но спасет ли человечество от биологического и духовного вырождения одна природа?

Нет, не спасет! Как ни важна природа, но она фактор второстепенный. На ваших лицах я вижу удивление, о каком вырождении я говорю.

И Вир-Виан перечислил признаки начавшегося, по его мнению, биологического и духовного угасания. Он представил перед нашими изумленными взорами карикатурно искаженный образ современного человека — с механизированными и нивелированными чувствами, неспособного к психологическим нюансам и сложному мышлению. Процесс вырождения особенно нагляден, по его мнению, в искусстве, которое является духовным зеркалом человечества.

— Почему, — спрашивал он, — нынешний человек отвергает великолепную поэзию прошлых веков, монументальное искусство шеронов — искусство тонких интеллектуальных раздумий и переживаний? Да потому, что человек перестает понимать его. Оно, дескать, устарело. И начинаются поиски какого-то современного стиля, рассчитанного на стандартизацию человеческих чувств.

— На наших глазах, — говорил Вир-Виан, повышая голос, — происходит необратимый процесс машинизации человека и очеловечения машины, процесс тем более опасный и коварный, что он происходит постепенно и незаметно.

Вир-Виан нарисовал перед нами мрачную картину грядущего упадка. Человек постепенно упрощается, его духовный мир в будущем царстве покоя и сытости стандартизируется. Между тем ученые, работая по инерции, будут еще некоторое время обеспечивать научно-технический прогресс, темпы которого станут все более и более замедляться. Появятся совершеннейшие кибернетические устройства. Со временем эти умные машины превзойдут человека с его упрощенным духовным миром. Они возьмут на себя не только черновой, утилитарный умственный труд человека, но и отчасти труд творческий. Однако процесс совершенствования кибернетической аппаратуры не будет бесконечным. Даже самых выдающихся ученых грядущего затянет неудержимый поток всеобщей деградации. Ученые сами попадут в духовное рабство к машинам. Кибернетические устройства, не руководимые челове­ком, будут повторять одни и те же мыслительные и производственные операции, обеспечивая человечеству изобилие материальных и даже так называемых духовных благ. Наступит царство застоя.

— Духовная жизнь на Зургане замрет, — говорил Вир-Виан. — Научно-технический прогресс прекратится…

— Чепуха! — раздался в тишине чей-то звонкий голос. Поднялся невообразимый шум Все старались перекричать друг друга. Сэнди-Ски что-то сказал мне, но я не расслышал. Вир-Виан, сумрачно усмехаясь, смотрел на расшумевшихся людей с ироническим любо­пытством.

Вдруг в секторе ядерной физики поднялся, удивив всех огромным ростом, худой и лысый шерон. Он был так же стар, как и Вир-Виан, и помнил, наверное, эпоху господства своей расы. Громовым голосом, неожиданным для его тощего тела, он прокричал: