Семен Поляков – Медный гул (страница 5)

Мистика и три оленя

Я вернулся к памятнику. Это стало ритуалом.

В Ухте говорят, что «Три Оленя» — это не просто памятник. Это точка пересечения миров. Один олень — это прошлое (ГУЛАГ, буровые, первая нефть). Второй — настоящее (мы, застрявшие в очередях за скидками в «Магните»). Третий — будущее, которое всегда где-то там, за холмом, в тумане.

Я подошел к постаменту. Кто-то оставил у подножия банку из-под колы и пустую пачку сигарет. Я поднял мусор.

— Извини, — обратился я к среднему оленю. — Горожане у нас не очень вежливые.

Я внимательно осмотрел памятник. На боку у одного из животных я заметил царапину. Свежую. Как будто кто-то пытался выцарапать слово.

Я пригляделся.

«В-А-Д-И-М».

Сердце пропустило удар. Вадим. Это было не мое имя. И это имя не могло появиться здесь само по себе. Вчера (или в прошлой версии пятнадцатого сентября) этой надписи не было. Я облазил этот памятник вдоль и поперек.

Значит, кто-то другой тоже приходит сюда. И этот «кто-то» оставляет следы.

Я начал лихорадочно искать другие знаки. На асфальте рядом с постаментом я увидел нарисованную мелом стрелку. Она указывала в сторону города, на телевышку.

— Вадим... — прошептал я. — Кто ты, черт возьми? Еще один нефтяник-неудачник? Или тот самый охранник с проходной?

Я сел в машину и погнал в центр. Теперь у меня была цель. Я не просто бродил по городу — я вел следствие.

Ухта, которую я не видел

Поиск человека по имени Вадим в Ухте — это как поиск сосны в тайге. Но у меня было преимущество: у меня было время. Всегда одно и то же время.

Я заехал в центральную библиотеку на Тиманской. Место, где время и так замерло примерно в 1992 году. Запах старых книг и нафталина.

— Мне нужны подшивки местных газет за последний год, — сказал я библиотекарше, женщине с фиолетовыми волосами и очками на цепочке.

— Молодой человек, вы бы лучше классику почитали, — проскрипела она. — Гоголя, например. У него там тоже чертовщина всякая...

Я проигнорировал совет. Час за часом я листал пыльные страницы «Ухты» и «НЭПа». Я искал что-то странное. Пропавших людей, странные смерти, письма в редакцию от «сумасшедших».

И я нашел.

Маленькая заметка в углу страницы за август.

«Житель города, Вадим П., 55 лет, обратился в полицию с заявлением о том, что город Ухта «не настоящий». Мужчина утверждал, что видит, как одни и те же события повторяются каждый день. Полиция провела беседу, мужчина направлен на обследование...»

— Есть! — я чуть не закричал на весь читальный зал.

Фиолетовая дама шикнула на меня.

Вадим П. 55 лет. В моем списке персонажей (который я держал в голове) он стал номером один. Если он попал в петлю в августе, значит, он уже «ветеран». Он знает правила.

Я выбежал из библиотеки. Дождь начал накрапывать. 12:40. Время шло по расписанию.

Я поехал к городскому психдиспансеру. В Ухте это мрачное здание на окраине, окруженное покосившимся забором. Внутри пахло хлоркой и безысходностью — еще сильнее, чем в моей хрущевке.

— Мне нужен Вадим... П., — сказал я регистраторше. — Я его племянник. Из Сыктывкара приехал.

— Нет у нас такого, — отрезала она, даже не глядя в журнал. — Выписали его неделю назад. Сказали — здоров, просто переутомление на вахте.

Я вышел на крыльцо. Переутомление на вахте. Классический ухтинский диагноз. Если ты видишь чертей — значит, много пил. Если видишь петлю времени — значит, мало спал.

Голос из пустоты

Вечер заставал меня в самом странном состоянии. Я сидел в своей машине у «Головы Ленина» на Ветлосяне. Ветер раскачивал конструкцию, и трубы издавали жуткий, заунывный стон. Как будто сам Ильич пытался что-то сказать жителям города, но у него вместо голоса был только гул северного ветра.

Я смотрел на огни НПЗ. Они горели ровным, оранжевым светом.

Вдруг на заднем сиденье что-то зашуршало. Я вздрогнул, схватился за руль.

На сиденье лежал лист бумаги. Тот самый самолетик, который я запустил утром в форточку.

Он был сухим. Чистым. И на нем было написано:

«В 21:00 будь у «Юбилейного». Не один ты ищешь выход».

Почерк был тяжелым, угловатым. Мужским.

Меня затрясло. Не от холода — от осознания того, что петля начала «протекать». Предметы не должны были перемещаться так. Если я выбросил самолетик в 07:42, он должен был сгнить в луже к вечеру и исчезнуть к утру. Как он оказался в моей закрытой машине?

Это значило только одно: Вадим (или кто-то еще) научился манипулировать пространством внутри этого застывшего дня.

Я посмотрел на часы. 20:15.

— Ну что, Вадим П., — сказал я, нажимая на газ. — Посмотрим, насколько глубока эта кроличья нора в ухтинском исполнении.

У дворца спорта

Дворец Спорта «Юбилейный» — монументальное здание, символ советской мощи Ухты. Вечером здесь обычно тихо, если нет какого-нибудь чемпионата по вольной борьбе.

Я припарковался в тени деревьев. Дождь превратился в стену воды. Дворники работали на износ: вжик-вжик, вжик-вжик.

В 21:00 из темноты аллеи вышел человек. На нем была старая вахтовка с выцветшей надписью «Газпром» и вязаная шапка, натянутая по самые брови. Он шел медленно, тяжело, как человек, который несет на плечах невидимый мешок с цементом.

Он подошел к моей машине и постучал в стекло. Я опустил его.

— Артем? — голос у него был густой, как мазут, и надтреснутый.

— Да. Откуда вы...

— Я видел тебя у оленей, — он не спрашивал, он констатировал. — Ты там так орал, что даже мертвые в Коми лесах проснулись.

Он сел на пассажирское сиденье. От него пахло дешевым табаком, соляркой и чем-то еще... чем-то древним.

— Меня зовут Вадим Петрович, — сказал он, снимая шапку.

Лицо у него было изрезано морщинами, как кора старой лиственницы. Глаза — серые, пустые, но в них горел какой-то лихорадочный огонек.

— Вы тоже... в этом? — я обвел рукой лобовое стекло, за которым застыл город.

Вадим Петрович усмехнулся.

— Я в этом с четырнадцатого августа, сынок. Для меня сегодня — тридцать четвертое августа. Или какое там по счету... я перестал считать на второй неделе.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

— Как вы это делаете? Самолетик... как вы его вернули?

Вадим посмотрел на свои руки — огромные, мозолистые ладони рабочего человека.

— Ухта — странный город, Тема. Ты думаешь, это физика? Нет. Это психология. Город — он как живой. Если ты очень сильно чего-то хочешь или очень сильно о чем-то жалеешь, пространство начинает гнуться. Я просто научился не сопротивляться.

— И что нам делать? — я почти сорвался на крик. — Как отсюда выйти?!

Вадим Петрович замолчал. Он долго смотрел на то, как капли дождя стекают по стеклу.

— Выхода нет, Артем. Пока олени не кивнут. А они не кивнут, пока ты не признаешься себе, зачем ты здесь.

Он повернулся ко мне.

— Ты ведь боишься уехать, да? И боишься остаться. Ты застрял между «хочу» и «надо». И город решил тебе помочь. Дал тебе вечность, чтобы ты определился.