Семен Поляков – Медный гул (страница 7)
Она кружилась под дождем, и ее желтый дождевик казался яркой вспышкой в серой дымке набережной. — Лиза, это не жизнь. Это консервация. Ты же сама сказала — это как фильм. Мы не живем, мы смотрим повтор.
Она резко остановилась. Ее лицо снова стало серьезным. — А что там, за шестнадцатым сентября, Артем? Для меня там — похороны. Для тебя — пятилетний рабский контракт или безработица в Москве. Вадим Петрович, наверное, вообще помирать собрался. Ты уверен, что хочешь туда?
Я не знал, что ответить. Ухта давила на меня своими трубами и серым небом, но внутри этой серости было уютно. Никакой ответственности. Никаких последствий.
Ночная разведка
Мы провели весь день вместе. Я показывал ей свои «открытия» — мужика с окурком, застрявшую кассиршу. Она показывала мне свои рисунки. Мы смеялись. Впервые за долгое время мне было... хорошо. Здесь, в петле, я нашел человека, который понимал меня без слов.
Комедия нашей ситуации была в том, что мы могли делать что угодно. Мы зашли в дорогой ресторан «Тиман», заказали всё самое дорогое меню, зная, что платить не придется — достаточно просто уйти, а завтра официант даже не вспомнит наших лиц.
— За бесконечный сентябрь! — провозгласил я, поднимая бокал с соком (пить алкоголь в петле было бессмысленно — похмелье обнулялось, но и кайф был какой-то картонный).
Но к вечеру веселье угасло. Мы сидели в моей машине на холме, глядя на огни города. — Вадим Петрович говорил про третьего оленя, — задумчиво произнес я. — Тот, что смотрит вперед. Он сказал, что олени не кивнут, пока мы не признаемся себе...
— В чем? — Лиза прислонилась головой к стеклу. — В том, что мы сами держим эту петлю. Ты держишь маму. Я держу свой страх. А Вадим... что держит Вадим?
В этот момент в окно постучали. Я вздрогнул. На улице, под проливным дождем, стоял Вадим Петрович. Без зонта, в своей неизменной вахтовке.
Я открыл дверь. — Залезайте, вы же промокнете! — Мне всё равно, — он сел назад. — Вижу, вы познакомились. Хорошо. Втроем легче не сойти с ума.
— Вадим Петрович, Лиза говорит, что это подарок, — сказал я, оборачиваясь. — Что мы можем остаться здесь. Старик посмотрел на Лизу долгим, тяжелым взглядом. — Подарок, дочка? Нет. Это ловушка. Город — он как болото. Сначала тебе кажется, что ты просто стоишь на кочке, а потом замечаешь, что тина уже у горла. Ухта не дает ничего бесплатно.
Он достал из кармана старую фотографию. Она была наполовину стерта, но можно было разобрать лицо маленькой девочки. — Моя дочь, — сказал он. — Она живет в Питере. Мы не общались десять лет. Пятнадцатого сентября я должен был ей позвонить. Попросить прощения. Но я побоялся. Пришел к оленям, выпил, наорал на них... И вот я здесь. Каждый день я беру телефон. Каждый день набираю номер. И каждый день кладу трубку. Потому что боюсь услышать, что она меня не простила.
— Но у вас есть бесконечное количество попыток! — воскликнул я. — В том-то и дело, парень. В петле попытки ничего не стоят. Прощение в петле — это ложь. Она ведь забудет его завтра. Чтобы прощение было настоящим, за ним должно наступить завтра. А у нас его нет. Мы трусы, Артем. Мы спрятались в этом дне от жизни.
Разрыв шаблона
Вадим Петрович вдруг схватил меня за плечо. Его пальцы были как стальные клещи. — Сегодня мы попробуем кое-что другое. — Что? — Коллективный протест. В 23:50 мы все трое должны быть у памятника. Мы должны взяться за руки и смотреть не на город, и не друг на друга. Мы должны смотреть туда, куда смотрит третий олень. В туман.
— И что будет? — спросила Лиза, вжимаясь в сиденье. — Не знаю. Но сидеть по норам больше нельзя. Город начинает нас переваривать. Вы заметили? — он указал на свои руки.
Я присмотрелся. В тусклом свете салонной лампы кожа на руках Вадима Петровича казалась... металлической. Тусклый медный блеск, такой же, как у памятника.
Я с ужасом посмотрел на свои руки. Пока еще нормальные. Пока еще живые. — Мы становимся частью декораций, — прошептал Вадим. — Если мы не выйдем из петли скоро, мы просто застынем четвертым, пятым и шестым оленем на этом холме. Ухта любит памятники.
Мы ехали к холму в полном молчании. Ухта проплывала мимо — сонная, дождливая, бесконечная. «Жемчужина Севера» готовилась поглотить нас окончательно.
23:45. Мы вышли из машины. Ветер на холме был такой силы, что Лизин дождевик хлопал, как сломанное крыло. Мы подошли к памятнику. Три медных силуэта возвышались над нами, равнодушные к нашему страху.
— Становитесь здесь, — скомандовал Вадим Петрович. Мы взялись за руки. Рука Вадима была холодной и твердой, как перила моста. Рука Лизы — горячей и влажной.
Я посмотрел на город. Вспыхнули и погасли огни на вышках. — Смотрите в туман! — крикнул Вадим. — Не оборачивайтесь! Что бы вы ни услышали, что бы вам ни почудилось — смотрите вперед!
23:58. Тишина. Ветер внезапно стих. И в этой тишине я услышал голос мамы Лизы. — Лизонька, дочка, я приехала...
Лиза дернулась. — Не смей! — рявкнул Вадим. — Это не она! Это город!
23:59. Из тумана начали проступать контуры. Но это была не Ухта. Это было что-то другое — бескрайнее, темное, пахнущее хвоей и первобытным страхом. Третий олень вдруг медленно, со скрипом металла о металл, повернул голову в нашу сторону.
Его глаза вспыхнули не янтарным, а ослепительно белым светом. — СЕЙЧАС! — закричал Вадим.
Вспышка. Звук разбивающегося стекла. И темнота, в которой не было даже запаха хлорки.
Я
открыл глаза.
Я завыл в подушку. Снова. Снова этот звук. Но когда я поднял голову, я увидел нечто, чего не было раньше. На моей подушке лежал желтый лоскуток ткани. Кусочек дождевика. И он не исчез.
Я схватил его, сжимая в кулаке. — Значит, получилось... — прошептал я. — Мы начали ломать эту стену.
Я встал и подошел к окну. Мусоровоз привычно раздавил мой бумажный самолетик. Но на стекле, изнутри, было нацарапано три слова, которые заставили мое сердце биться чаще: «ИЩИ ИХ СНОВА».
Глава 5. Медный привкус ловушки
Пробуждение в этот раз было другим. Не было той вязкой, кисельной летаргии, в которую я погружался последние две недели. Я подорвался на кровати так, будто меня ударило током от оголенного провода. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм: «Свобода. Свобода. Свобода».
Я зажмурился, боясь открывать глаза. В ушах всё еще стоял гул белого пламени из арки оленьих рогов. Я чувствовал холодный воздух. Не тот затхлый дух хрущевки, а свежий, колючий запах ухтинского снега.
— Получилось... — прошептал я, не узнавая собственный голос. — Мы вырвались.
Я медленно открыл левый глаз. Потолок. Тот самый потолок с трещиной в форме республики Коми. Мир вокруг застыл в сером предрассветном мареве. Я рывком схватил телефон с тумбочки. Палец дрожал, не попадая по кнопке разблокировки. Экран вспыхнул, ослепляя.
07:15. 15 сентября.
Весь воздух разом вышел из моих легких, как из пробитой шины. Я рухнул обратно на подушку, глядя в пустоту. — Нет... нет-нет-нет. Мы же всё сделали правильно. Мы признались. Мы пошли в свет.
Я разжал кулак. Маленький лоскуток ярко-желтой ткани, пахнущий дождем и Лизой, лежал на моей ладони. Он не исчез. Он нарушил закон этого города. Он перекочевал из одного «вчера» в другое «сегодня». Но календарь на стене и голос диджея из-за стены неумолимо твердили: ты всё еще здесь, Артем. Ты никуда не ушел.
Гниль в системе
Я подошел к раковине, чтобы смыть с лица пот и липкий ужас, и замер. В отражении, на шее, прямо под челюстью, я увидел странное пятно. Сначала подумал — мазут от машины. Потер пальцем. Не оттирается. Надавил сильнее. Кожа в этом месте была необычно твердой, холодной и имела характерный металлический блеск.
Медь. Настоящая, тусклая медь, проступающая сквозь мои поры.
Я вспомнил руки Вадима Петровича на руле. Если это не закончится, я скоро не смогу повернуть голову. Город не просто зациклил нас — он начал нас переваривать.
Я выбежал из квартиры, даже не заперев дверь. Зачем запирать то, что через шестнадцать часов снова станет целым?
На улице Ухта выглядела... больной. Если раньше это был просто скучный серый город, то теперь реальность пошла пятнами. На рекламном щите у «Сервиса» буквы осыпались вниз, превратившись в бесформенную кучу черного пластика. Собака у остановки «Комсомольская площадь» стояла абсолютно неподвижно, задрав лапу, и не моргала. Время для нее не просто остановилось, оно вытекло, оставив пустую оболочку.
— Лиза! Вадим! — я заскочил в машину и ударил по газу.
Я гнал к «Яблоку», молясь всем богам Севера, чтобы они тоже помнили. Если я остался один в этой новой, «сломанной» версии петли, я вскрою себе вены прямо у подножия памятника.
Команда «Медных»
Лиза была там. Она сидела на парапете у закрытого входа в магазин, обхватив себя руками. На ней не было желтого дождевика — только тонкая кофта, промокшая от утреннего тумана. Лоскуток у меня в кармане был частью ее одежды, которой больше не существовало в этом цикле.
Она подняла на меня глаза. В них не было надежды, только бесконечная, вековая усталость. На ее левом виске, у самой кромки волос, тускло поблескивало медное пятно.