Семен Поляков – Медный гул (страница 2)

Я смотрел на него и видел, как он поправляет галстук. Ровно в ту же секунду, как я это запомнил... вчера. — Сань, а ты ничего странного не замечаешь? — осторожно спросил я. — Замечаю. У тебя рожа такая, будто ты в шахте смену отпахал без респиратора. Иди кофейку бахни.

Я пошел к автомату. В коридоре я встретил Ирину из бухгалтерии. Она, как обычно, несла стопку папок и, как обычно, споткнулась на пороге. Папки полетели на пол. — Ой, Артемка, помоги! — воскликнула она.

Вчера я помог. Сегодня я замер, глядя, как разлетаются листы. — Ирина Сергеевна, — тихо сказал я. — Вы сейчас скажете, что во всем виноват этот дурацкий порог, который не могут починить с Олимпиады восьмидесятого года. Она замерла, собирая бумаги. — Ну да... а откуда ты... — она нахмурилась. — Действительно, порог-то старый!

Я не стал дослушивать. Я выбежал на лестницу. Дыхание сбилось. Это не сон. Это какой-то гребаный аттракцион, и я единственный, кто купил на него билет.

Попытка сломать систему

Около двух часов дня я понял, что не могу просто сидеть и смотреть, как мир повторяется по нотам. Комедия ситуации заключалась в том, что я знал всё наперед. Я знал, что в 14:15 Саня уронит кружку. Я знал, что в 14:30 придет системщик Леха и будет жаловаться на «этих идиотов из планового».

— Так, ладно, — прошептал я себе под нос. — Если это петля, значит, я могу делать что угодно.

Я встал посреди офиса. Саня как раз заносил руку с кружкой. — Саня, не пей. Там муха. Он замер. Глянул в кружку. — Блин, реально... Фу, гадость. Откуда ты узнал? — Я экстрасенс в третьем поколении, — буркнул я и направился к выходу.

— Эй, ты куда? — крикнул начальник из своего кабинета. — У нас совещание через десять минут! — У меня свидание с тремя оленями, — бросил я через плечо. — Увольте меня, если сможете.

Я сел в машину. В голове пульсировала одна мысль: памятник. Если это началось там, там оно должно и закончиться. Я гнал по проспекту, нарушая всё, что только можно. Подрезал автобус, проскочил на красный. Мне было плевать — завтра ведь всё равно не наступит, а значит, штрафы сгорят в топке времени.

На выезде из города я затормозил так, что из-под колес полетел гравий. Олени стояли на своем месте. Они выглядели абсолютно равнодушными.

— Эй! — я выскочил из машины и подбежал к постаменту. — Я вернулся! Хватит шутить! Возвращайте всё назад!

Тишина. Только ветер свистит в медных ушах. Дождь начал накрапывать ровно в то же время, что и в прошлый раз. Я начал пинать памятник. Больно, тупо и совершенно бесполезно. — Вы чего замолчали?! Вчера у вас глаза светились! А сегодня что, батарейки сели?!

Мимо проезжала фура. Водитель притормозил, посмотрел на парня, который дерется с памятником оленям в ливень, покрутил пальцем у виска и поехал дальше.

Я сел на мокрый асфальт у подножия. — Пожалуйста... — прошептал я. — Я не хочу этого. Я просто хочу завтра. Пусть оно будет плохое, пусть я подпишу этот чертов контракт или уеду и провалюсь в Москве, но пусть оно просто будет.

Никакого ответа. Я просидел там до темноты, пока не продрог до костей. Олени молчали. Город внизу мерцал огнями, холодными и далекими, как звезды. В какой-то момент я просто выключился от усталости, прислонившись спиной к холодному копыту среднего оленя.

Снова здравствуйте

Пробуждение. Кхы-кхы-грррр... — Сволочь ты, Витя... — я даже не открывал глаза. Я уже знал, какая песня сейчас заиграет.

«Доброе утро, Ухта! Сегодня 15 сентября...»

Я лежал и смотрел в потолок. План с «попросить прощения у оленей» провалился. Теперь начиналась стадия, которую я бы назвал «Экспериментальная комедия».

За следующий час я успел:

1. Выпить бутылку коньяка прямо с утра (не помогло, стало только тоскливее).

2. Выйти на балкон в одних трусах и проорать на весь двор прогноз погоды на весь день. Соседи вызвали полицию, но я успел уехать раньше, чем они приехали.

3. Приехать на работу в костюме... да ни в каком не костюме. Я приехал в спортивках и сланцах.

— Тема, ты чего? — Саня выпучил глаза. — У нас же проверка из главка сегодня! — Саня, проверки не будет, — я сел на стол и закинул ноги на кипу документов. — В 11:20 позвонят и скажут, что их машина застряла под Сосногорском. Саня посмотрел на часы. — Да ну, бред...

В 11:20 зазвонил телефон начальника. Через минуту он вышел из кабинета, бледный и растерянный. — Проверки не будет... застряли где-то... Артем, а ты откуда...

Я не ответил. Я вышел из офиса. На улице я увидел Лизу. Тогда я еще не знал, что ее зовут Лиза. Я просто увидел девчонку в ярком желтом дождевике, которая стояла посреди тротуара и... рисовала. Она рисовала не дома и не деревья. Она рисовала памятник «Три Оленя» в обычном блокноте, хотя до него было ехать километров десять.

Я остановился. Что-то в ней было не так. Все люди в Ухте сегодня двигались по заданным траекториям — как заведенные игрушки. А она стояла и смотрела на небо с таким выражением лица, будто ждала, когда на него выведут титры.

Я подошел поближе. — Красиво, — сказал я, заглядывая в блокнот. — Только олени у тебя какие-то... грустные. Она вздрогнула, обернулась и посмотрела на меня огромными глазами. В них не было удивления. В них была усталость. Такая же, как у меня, только умноженная на десять.

— Ты их видишь? — тихо спросила она. — Ну да, они там, на холме стоят. Сложно не заметить три тонны меди. — Нет, — она покачала головой. — Ты видишь, как они двигаются?

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Послушай, — я понизил голос. — Какой сегодня день? — Сто второй, — ответила она и горько усмехнулась. — Пятнадцатое сентября. Сто. Второй. Раз.

Мир вокруг меня, который до этого казался просто сломанным телевизором, вдруг обрёл глубину. Я был не один.

— Я Артем, — сказал я, протягивая руку. — Лиза, — она не пожала руку, а просто кивнула. — Не радуйся так. То, что нас двое, ничего не меняет. Олени всё равно не отпускают тех, кто не договорил.

— Не договорил с кем? — не понял я. — С собой, придурок, — она захлопнула блокнот. — Пошли. Скоро пойдет дождь. Ровно в 12:40. У нас есть время выпить кофе в «Снежинке», пока этот город снова не превратился в тыкву.

Я стоял у «Снежинки» — это наше легендарное кафе, застрявшее в восьмидесятых прочнее, чем любая временная петля. Запах выпечки и подгоревшего молока здесь был неизменным десятилетиями. Я смотрел на витрину и видел свое отражение: растрепанный, злой, с безумным блеском в глазах.

Мимо прошла женщина с коляской. Вчера я ее не заметил. Сегодня я видел, как у коляски скрипит левое переднее колесо. Скрип-скрип, скрип-скрип. Этот звук ввинчивался в мозг.

— Эй, женщина! — окликнул я ее. — У вас колесо сейчас отвалится. Через два квартала, возле аптеки. Она посмотрела на меня как на прокаженного и прибавила шагу. Ну да, в Ухте не принято проявлять заботу, если ты не выглядишь как приличный человек в костюме от «Газпрома».

Я зашел внутрь. За стойкой стояла та же буфетчица — тетя Люба. На ее голове возвышался начес, зафиксированный таким количеством лака «Прелесть», что он мог бы выдержать прямое попадание метеорита. — Твой кофе, Артемка? Без сахара и с осадком? — она ухмыльнулась, не дожидаясь ответа.

— Откуда вы... а, ну да. Вы же меня сто лет знаете. Теть Люб, а если я скажу, что сегодня — это вчера? Она лениво протерла стойку вонючей тряпкой. — Если ты вчера пил, то сегодня всегда будет как вчера, только голова тяжелее. Не философствуй, забирай стакан.

Я взял обжигающий пластик. Кофе был отвратным. Но это была единственная реальная вещь. Я сел за липкий столик в углу и начал наблюдать.

Ухта в петле превратилась в огромный механический театр. Вот старик в облезлой шапке покупает газету «Ухта». Вот двое парней обсуждают, как «вчера на нефтешахте бахнуло». Вот девушка в красном пальто роняет перчатку, а парень за соседним столом ее поднимает.

Я чувствовал себя режиссером, который знает сценарий дерьмового сериала наизусть, но не может выключить телевизор.

Вечернее обострение

К вечеру я вернулся в свою квартиру. Контракт всё еще лежал на столе. Я взял ручку. Если я его подпишу — петля прервется? Я поставил закорючку. Бумага осталась бумагой. Ничего не изменилось. Часы на стене методично отбивали секунды: тик, так, тик, так.

Я схватил этот чертов контракт и начал рвать его на мелкие кусочки. Потом поджег их прямо в пепельнице. Пепел кружился в воздухе, как черные снежинки. — И что теперь? — спросил я пустоту. — Завтра я проснусь, и ты снова будешь лежать здесь, целехонький?

Я подошел к зеркалу. Мое лицо казалось мне чужим. Я начал смеяться. Сначала тихо, потом во весь голос, до икоты. Юмор ситуации был в том, что я всю жизнь ныл, как мне не хватает времени, чтобы определиться. Ну вот, Артем, получай. У тебя теперь бесконечное количество времени в лучшем городе земли. Наслаждайся видами на нефтеперерабатывающий завод до скончания веков.

Я решил не ложиться спать. Я хотел увидеть момент перехода. Хотел поймать время за руку, когда оно решит выкинуть свой фокус.

Я сел на балкон, закутавшись в старый плед. Город затихал. Редкие огни в окнах гасли. В 23:55 я затаил дыхание. На горизонте тускло светились факелы газовых вышек. Они были похожи на свечи на огромном поминальном торте.