Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 96)
– Что же дети-то… и у нас дитя есть на хуторе. И у тебя найдется кого благословить.
Удивительно – услышав эти слова, Дюжий Ингмар улыбнулся, хотя на лице его, обтянутом высохшей пергаментной кожей, улыбка выглядела странно. И улыбка-то необычная: если б человек не находился у крайней черты, многие бы осмелились назвать ее хитрой. Нет, даже не хитрой: это была улыбка человека, неожиданно нашедшего выход из затруднительного положения.
Он начал тихо извиняться – простите, мол, господин пастор, уж извините, доктор. Понапрасну время теряете. Моя вина – затянул маленько.
– Но раз уж господин пастор все равно здесь, как не воспользоваться… тут оно вот что… есть у нас некрещеный ребенок на хуторе. Может, доставите мне последнюю радость? Крестите его прямо сейчас, а я и помру со спокойной душой.
Наступила мертвая тишина. Прошу читателя понять: жизнь на подобных хуторах довольно однообразна, и каждое событие представляется не просто важным, а чрезвычайно важным.
– Благородная, высокая мысль, Дюжий Ингмар, – с одобрением сказал пастор. – Замечательная мысль. И мы тут, конечно… давно бы надо было.
Барбру резко поднялась с табуретки.
– О нет… сейчас не будем. Не время.
При крещении мать должна назвать имя отца, а она его, как могла, скрывала.
Только после официального развода с Ингмаром – так рассчитывала Барбру. Но теперь она совершенно растерялась: что делать? Ингмар же не собирается жениться на Гертруд!
– Ты же не откажешь мне в последней радости, – повторил Дюжий Ингмар.
– Нет, – Барбру еле сдержала крик. – Это невозможно!
Тут вступил в разговор доселе молчавший доктор.
– Уверен, что крещение окажет благотворное действие на больного. Отвлечет его мысли от неизбежной смерти, в неотвратимости которой у меня все же остаются сомнения.
У доктора сомнения оставались, а у Барбру нет. Скована цепями, освободиться от которых нет ни малейшего шанса.
Конец, подумала она и издала мученический стон.
– Но вы же должны понять – это невозможно, – повторила она, стараясь удержаться от слез.
– Как это – невозможно? – Пастор поднял бровь. – Ты же понимаешь, Барбру, – ребенка необходимо крестить. Как же без крещения?
– Да, но не сегодня… не обязательно же именно сегодня, – прошептала она.
– Ты хоть представляешь, какая это радость для Дюжего Ингмара?
Ингмар до этого момента сидел неподвижно, будто все происходящее его нимало не касалось. Но теперь он видел, насколько потрясена и огорчена Барбру.
Невыносимо для такой гордячки, подумал он.
И не менее, а может, и более невыносимо для него самого: он просто не мог видеть, как в предчувствии, как ей кажется, невыносимого стыда и бесчестья мучается женщина, которую он любит и уважает больше, чем кого бы то ни было.
– Дядюшка Ингмар, – обратился он к умирающему. – Не настаивай. Ты же видишь, как тяжело Барбру.
– Почему тяжело? – удивился пастор. – За младенцем сходить – только и дел.
– Нет-нет… невозможно, – Барбру лихорадочно пыталась придумать причину, почему надо отложить крещение.
И тут Дюжий Ингмар опять перестал умирать. Даже приподнялся в постели и тихо и раздельно сказал:
– Ты себе не простишь, Ингмар. Никогда не простишь, если не исполнишь мою последнюю волю.
Ингмар медленно встал. Его сердила нерешительность Барбру.
– Ты же знаешь, Барбру, – шепнул он ей в ухо. – От замужней женщины никто не требует, чтобы она ставила другое имя на свидетельстве. Только мужа. – Повернулся к собравшимся и громко произнес: – Пойду скажу, чтобы принесли ребенка.
Покосился на Барбру: та сидела напрягшись, как струна, но молчала.
Вот-вот умом тронется, с тревогой подумал Ингмар.
Но ошибся: Барбру охватил ужас – она никогда не видела Ингмара в таком состоянии. На лице его читалась такая усталость и такая мука, будто именно он, а не Дюжий Ингмар собирался в ближайшие минуты покончить счеты с жизнью.
Я замучаю его до смерти, подумала она. И никогда себе этого не прощу.
Тем временем начались приготовления к таинству. Пастор достал облачение и требник из особой торбы, с которой никогда не расставался. Принесли большой таз с водой – ему предстояло сыграть роль купели.
И, наконец, на пороге появилась старушка Лиза с ребенком.
Пастор торопливо застегнул застежки облачения.
– Прежде всего я должен знать имя, которое ребенок получит при крещении.
– Пусть Барбру даст имя, – предложил доктор. – Кому ж еще предлагать?
Все посмотрели на Барбру. Она несколько раз пошевелила губами, но не произнесла ни слова.
Молчание становилось неловким и даже мучительным.
Думает, наверное, как назвала бы сына, если бы все шло как надо, решил Ингмар. И стесняется назвать.
И нетерпение, и недовольство как рукой сняло. Его вновь захлестнула горячая, почти обжигающая волна любви.
Ребенок должен зваться Ингмар. Даже если она будет настаивать на разводе. Она утверждает, что ребенок не мой, – и пусть. Люди этого знать не должны. Зато она сохранит доброе имя. Как быть?
И тут его осенило.
– Поскольку крещение состоится по желанию Дюжего Ингмара, будет правильно и справедливо, если он даст ребенку свое имя. – Он произнес все это, не сводя глаз с Барбру: лишь бы она поняла его замысел, лишь бы не стала ерепениться. – И я…
Но Барбру не дала ему договорить. Она встала, подошла вплотную к пастору и сухо сказала вот что:
– Ингмар так добр ко мне, что я не имею права продолжать его мучить. Я признаю – да, это его ребенок. Но Ингмаром называть его неправильно, потому что он слеп от рождения. И к тому же идиот.
Не успела она произнести эти слова, как ее будто молния ударила. Секрет, помогавший хоть как-то выйти из положения, открылся.
Что ж… для Ингмара так и в самом деле лучше. Пусть не думает обо мне бог знает что, но что мне остается? Утопиться? Ничего другого не остается. Я же никогда не смогу стать его женой! Все. Наступают последние часы моей жизни.
Сдерживаться она больше не могла, опять отошла к стене, села и горько разрыдалась.
Но уже через минуту подняла голову и прислушалась: старушка Лиза тихим голосом рассказывала, как они с Барбру жили на летнем выпасе.
Конец. Все ее мучительные тайны раскрыты. Ее опять начали душить слезы. Кто тянул ее за язык? Зачем? Ингмар уже сделал все, чтобы ей помочь, выручить из щекотливого положения. Могла бы прикусить язык еще хоть на две недели.
Прислушалась. Пастор произносил знакомые слова с отработанной десятилетиями ясностью и торжественностью, а когда пришло время назвать имя новорожденного, даже повысил голос:
– Ингмар.
И она опять заплакала – от горя, бессилия и безнадежности.
После окончания таинства Ингмар вышел из комнаты. Она последовала за ним, изо всех сил удерживая слезы.
– Ты же понимаешь: между нами все будет так, как мы договаривались перед отъездом, – сказала она.
Ингмар нежно погладил ее по голове.
– Я не собираюсь тебя к чему-то принуждать. Но после того, что ты сделала, я понял: ты меня любишь. Даже больше, чем собственную жизнь, которую готова ради меня разрушить. Может, пойму когда-нибудь зачем.
Барбру вцепилась ему в руку.
– Я сама буду заботиться о ребенке! Сама! Ты должен обещать!
– Ты будешь делать все, что считаешь нужным. Старушка Лиза рассказывала, ты же от него ни на минуту не отходила. У кого же хватит духу его у тебя отобрать?
Она посмотрел на него с изумлением. Никак не могла понять: как получилось, что все ее опасения оказались пустыми и ни на чем не основанными.
– Думала, ты и знать меня не захочешь, когда все узнаешь. Но спасибо, спасибо… хорошо, что мы расстаемся друзьями. По крайней мере, сможем поговорить. когда встретимся.