Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 98)
Вот оно что, говорят ей. Ну что ж, раз не слышишь – оставайся дома. Не возьмем тебя в Иерусалим. И тогда к ней приходит внезапное прозрение.
– Знать вас больше не хочу! – гневно бросает она. – И спасать меня не надо – лучше сдохнуть, чем быть спасенной такими, как вы. Тьфу на вас! Гадость какая! Вы готовы бросить в костер жен, детей, отцов и матерей, лишь бы самим спастись! Бросайте, бросайте ваши хутора, которые ваши предки строили веками! Бросайте все, бросайте всех, плетитесь за вашими лжепророками! Это не на меня, а на вас обрушится огненный дождь, это не меня, а вас сожрет кипящая сера. А нам, тем, кто остался, суждено жить.
Оказывается, благородная мысль о бескорыстном служении людям ограничена условием: свой – не свой. И Сельме Лагерлёф, как она ни пытается оправдать адептов новой веры, такой гуманизм явно не по душе.
Сельма против любой идеологии. Для нее существует одна идеология – вольное течение жизни. Как только человек добровольно надевает на себя вериги учения – неважно какого: религии, коммунизма, феминизма, нацизма, – он подстраивает и формирует под эту идеологию свои убеждения, насилует их, начинает искать доводы, якобы подтверждающие его правоту. И, как правило, находит! При этом свято уверен, что эти доводы единственно верны. Результаты, как мы знаем, могут быть парадоксальны, а иногда чудовищны.
Сельма пытается решить загадку: для чего Бог создал человечество таким, каково оно есть? Для чего нужны враждующие между собой нации и религии, откуда их злобное взаимоотрицание? Для чего нужны поиски в иноверцах неприятных черт, отсталых представлений и извращений? И ведь в ста процентах из ста эти поиски увенчиваются успехом. Как же, христиане – идолопоклонники, они развратны и распущены, мусульмане – жестоки и фанатичны, иудеи – чересчур замысловаты и вообще непонятны, буддисты – эгоистичны и сосредоточены на собственном пупе. Короче, все, кроме нас, – еретики, злодеи и наверняка хотят нам навредить.
И постепенно выясняется: главный герой книги не кто иной, как диковатый отшельник Дюжий Ингмар, маленький, бородатый и со скрипкой. Недаром же последняя фраза романа посвящена именно ему.
И какую же религию исповедует Дюжий Ингмар? И можно ли назвать это религией? Он самыми тесными узами связан с землей, где родился. Его дом – леса, речные пороги, луга и пашни. Он дружит с маленьким народцем, поселившимся в корнях куста шиповника у крыльца. Для него важны не абстрактные, сами по себе неплохие идеи, а их не всегда предсказуемые последствия. Не забудем, что во имя Христа не раз совершались чудовищные преступления, – достаточно вспомнить крестоносцев, инквизицию, охоту на ведьм. Поэтому Дюжий Ингмар категорически не приемлет овладевшую односельчанами идею религиозного пробуждения. Шестое – возможно, нашептанное гномами из-под крыльца – чувство подсказывает: что-то не так. И да, он прав: еще ни одна попытка искусственно изменить природу человека к успеху не привела.
Впрочем, религия у него есть. Он пантеист. Не в том смысле, что Дюжий Ингмар, как пантеисты, отрицает существование личностного бога и полагает, что Вселенная – и есть Бог. Он вообще ничего не отрицает, кроме ханжества и фанатизма. А пантеист он вот в каком смысле: он поклоняется Пану. Тому самому, с рожками и свирелью, веселому и проказливому богу плодородия и дикой природы. Пан-теист.
И ту же религию исповедует и лауреат Нобелевской премии Сельма Лагерлёф – это легко заметить почти во всех ее произведениях. Она дает понять: да, вера в Спасителя, в единение всех людей на Земле заслуживает уважения, но лучший, а возможно, единственный путь реализовать эту веру – не создавать идеалистические конструкции, а жить в единении с природой, понимать ее желания и следовать им. И, конечно, – всепобеждающая любовь, единственно верный компас, залог воспроизведения и процветания рода человеческого.
Волшебница Сельма Лагерлёф восхищается своей страной и своим народом, его порядочностью и трудолюбием, его наивностью и честностью. Восхищается то снисходительно, как восхищаются маленькими детьми, то с лукавой улыбкой – и всегда с состраданием и преклонением. Вот такую нежную, ласковую и слегка ироничную любовь к родине и назвать бы патриотизмом.