Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 97)
В единственном глазу Ингмара мелькнула искорка смеха.
– А я думаю вот о чем: нет ли у тебя желания остановить процедуру развода?
Барбру вглядывалась в лицо Ингмара. Что-то с ним случилось. Раньше она никогда не видала такого выражения. Грубые, точно топором вырубленные черты будто сгладились, он стал почти красив.
– О чем ты, Ингмар? Что у тебя за планы? Ты настаивал, чтобы мальчика назвали Ингмаром. Что ты задумал?
– Слушай внимательно. – Он взял ее руки в свои. – Как только Лиза рассказала, как у вас прошло лето, я попросил доктора взглянуть на ребенка. И знаешь, что он сказал? Сказал, маловат для своего возраста, что да, то да. Но совершенно здоров… подожди, вспомню, как он сказал… а вот как: развивается в соответствии с возрастом.
Ингмар произнес это диковинное выражение так, будто долго учил его наизусть.
– А он не сказал, почему мальчик такой некрасивый?
– Боюсь, в нашем роду ангелочков никогда и не было.
– А он что, не заметил, что ребенок слеп?
– Только не говори этого доктору, Барбру. Поднимет на смех, да еще скажет, что ты плохая мать. Сказал, пришлет капли и через неделю глаза будут такие же ясные, как у других детишек.
Барбру сильно вздрогнула и ринулась в спальню, но Ингмар поймал ее за руку.
– Не надо. Дюжий Ингмар просил, чтобы ребенок лежал рядом, пока он умирает.
– Ты не понял. – Она вырвалась. – Я не собираюсь забирать мальчика. Хочу поговорить с доктором.
Через несколько минут она вернулась. Прошла мимо Ингмара и встала у окна.
– Я тебе даже не поверила. Но доктор говорит – так оно и есть.
– Барбру, – мягко прервал ее Ингмар. – А у тебя нет желания поговорить о нашем будущем?
И вот что удивительно: она будто и не слышала этих слов. Закрыла глаза и начала благодарить Господа, тихо и сердечно – так говорят только тогда, когда нет сомнений: тебя слушают. Благодарила, что у ее ребенка будет нормальная, такая же как у всех, жизнь, что она увидит, как он бегает и играет с кубиками, что пойдет в школу, научится читать и вырастет в сильного, красивого и умного юношу. Что он научится обращаться с топором и плугом и станет наконец истинным хозяином знаменитого хутора Ингмарсгордена. Хутора, вполне заслуживающего называться поместьем.
Ингмар терпеливо ждал. Закончив, она повернулась к нему. Глаза ее сияли и сами по себе, а от невысохших слез – еще сильнее.
– Теперь я понимаю, почему Ингмарссоны считаются лучшими людьми прихода.
– Почему-почему… Потому что Господь к нам милостив, вот почему. А теперь, Барбру, хочу поговорить…
– Нет! – прервала его Барбру. – Не потому. А потому, что вы, Ингмарссоны, пальцем не пошевелите, пока двадцать раз не уверитесь, что это угодно Богу. Господи… страшно подумать, что было бы с моим мальчиком, если бы у него был другой отец.
– Что уж такого я сделал, – смутился Ингмар. – Любой бы…
– Что ты сделал? Ты не понимаешь, что ты сделал? Не понимаешь, что, если бы не ты, проклятие никогда бы не было снято? Если бы не твое паломничество… я только и надеялась, что, раз ты на такое решился, Господь над нами смилуется.
Ингмар низко наклонил голову. Вид у него был такой же нерешительный, как и полчаса назад.
– Ничего такого я не думаю. И никогда не думал, Барбру. Мне всю жизнь не везло.
Они присели на наглухо прикрученную к стене скамейку.
Барбру прижалась к мужу, но лицо его с каждой минутой мрачнело.
– А теперь мне кажется, ты на меня злишься, – сказала она. – За все, что я наговорила тебе по дороге. Но пойми – горше мига у меня в жизни не было.
– Не злюсь я на тебя. – Ингмар медленно покачал головой. – Ты столько хороших слов наговорила… спасибо, конечно, но значат ли они, что ты решишься остаться моей женой?
– А разве я не сказала? – с невинным видом спросила Барбру и расплылась в улыбке.
Преодолела уже ставший привычным укол страха – наверное, долго еще он будет ее преследовать – и огляделась. Посмотрела на широкие низкие окна, на навечно прикрученные к стенам скамейки, на камин, у которого многие поколения Ингмарссонов занимались своими домашними делами. И вдруг ее охватило такое блаженное чувство покоя, какого она, насколько ей помнилось, ни разу в жизни не испытывала. Все – и потолок, и стены, и даже слегка заржавевшие головки шурупов, которыми закреплены лавки, – все внушало покой и безопасность. Каждая навощенная доска пола готова скрипнуть: не пугайся, я встану на твою защиту.
– Разве я не сказала? – повторила она. – Тогда скажу: ни за что не хотела бы жить где-то еще. Только под этим твоим потолком, только в твоем доме.
Дверь приоткрылась, и пастор знаком попросил их пройти в комнату. Пропустил и негромко сказал:
– Дюжему Ингмару открылись Небеса.
Послесловие переводчика
В библиотеке моего деда был двенадцатитомник Сельмы Лагерлёф, сытинское издание 1911 года. Прекрасно помню слегка осыпавшуюся позолоту букв на красно-коричневых корешках. Мне было лет десять-двенадцать, когда я впервые прочитал роман «Иерусалим». Разумеется, мало что понял, но читал с интересом – как всегда у Сельмы, роман изобилует ужасными опасностями и головокружительными приключениями. И, как мне казалось, кое-что запомнил.
Представьте мое удивление, когда я прочитал шведский оригинал и он показался мне почти незнакомым! Сразу полез в интернет, нашел и скачал перевод. И выяснилась удивительная история. Сельма Лагерлёф опубликовала роман в 1901–1902 годах, и критика встретила его не cлишком доброжелательно, особенно вторую часть. Тем не менее роман перевели на многие языки, в том числе и на русский. Перевод, впрочем, был сделан с немецкого и скромно подписан инициалами: ВКМ. После этого роман не переиздавался до 2009 года, когда с небольшой редакторской правкой был выпущен совместными усилиями «Артос-медиа» и «Сибирской благозвонницы» – издательств, специализирующихся на православной литературе. Но издатели, очевидно, не знали, что в 1909 году Сельма вспомнила критику, пожала плечами, кое с чем согласилась и радикально переделала вторую часть. Я позвонил в издательство «Белая ворона» и предложил перевести подлинную, последнюю версию книги. Должен поблагодарить шеф-редактора Ксению Коваленко: она сразу и с энтузиазмом согласилась.
И раз уж начались благодарности, должен сказать огромное спасибо Михаилу Королю, иерусалимскому писателю и культурологу. Я обратился к нему вот почему: Сельма провела в Палестине всего две или три недели. А в переписанной ею версии романа большое место занимают география и топография Иерусалима, которые она вполне могла подзабыть – все же десять лет прошло. Я послал Михаилу текст романа – и получил несколько ценных подсказок. Они никак не искажают текст, зато теперь хорошо знающий город читатель не станет недоуменно поднимать брови – как же так, с того места, о котором она пишет, ничего такого не увидишь! Спасибо, Михаил!
Еще одна благодарность – моему замечательному постоянному литературному редактору Тане Варламовой. Она улавливает малейшие шероховатости текста, и без ее дотошности и тонкого фонетического слуха книга наверняка была бы намного хуже.
А теперь о самом романе.
В детстве, когда мама или папа начинали рассказывать сказку, при появлении каждого нового героя я поскорее спрашивал: «А он хороший?» – «Хороший, хороший», – торопилась успокоить мама. «Посмотрим», – пытался сохранить интригу папа. И должен признаться – пока я работал с романом Сельмы Лагерлёф, все время задавал тот же вопрос себе. Задавал – и не находил ответа. «А он хороший?» – «Посмотрим», – грустно улыбалась Сельма и продолжала рассказ.
А ведь и в самом деле: не так-то легко разобраться – кто же хороший в загадочном романе Сельмы Лагерлёф? Ингмар Ингмарссон, кругом положительный, но предавший любовь ради обладания наследственным хутором? Или его сестра Карин, готовая ради вновь обретенной веры пожертвовать собственным братом? Возможно, миссис Гордон, пытающаяся воплотить в жизнь явившееся ей откровение и при этом обрекающая свою паству на ненужные страдания?
Сельма Лагерлёф присматривается к мотивам героев, к яростной и грязной сваре христиан различных конфессий, к ненужным жертвам, к поступкам, ломающим жизнь близким и даже самым близким людям.
История, рассказанная писательницей, вовсе не выдумка. Это подлинное событие: в конце XIX века группа богатых шведских хуторян, увлеченных огненными проповедями приезжего евангелиста, распродала все имущество и отправилась в Палестину дожидаться второго пришествия. При этом брали только тех, кто услышал в себе глас Божий: немедленно бросай все и езжай в Иерусалим. А вот забавная старушка Эва Гуннарсдоттер, едва ли не самая горячая приверженица новой веры, глас Божий не услышала, как ни старалась. Ей очень хотелось в Иерусалим: она полагала, что их родной приход обречен, как Содом, сгореть в адском пламени. Все – и дома, и скотина, и люди. Но честность не позволила соврать. Сказала бы: слышу, мол, слышу, как не услышать, – и все бы обошлось. А она призналась: нет, не слышу. Изо всех сил стараюсь, но нет – не слышу.