Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 95)

– К делу не относится.

– Ты так считаешь?

– Да. Я так считаю. Ты думаешь, что это меня удержит? Я-то тебя знаю. Если бы ребенок был не мой, ты бы давно лежала вместе с ним на дне Дальэльвен.

– И что? Почти угадал. Было близко к тому. Очень близко.

– Не возводи на себя напраслину, Барбру, – в голосе Ингмара послышались тревожные, умоляющие нотки.

– Ничего я не возвожу. Никакую напраслину.

Барбру отвела от себя его руку, и они вошли в дом.

Дюжий Ингмар лежал в маленькой спальне. Болей никаких не было, но сердце билось еле-еле, и с каждой минутой ему становилось труднее дышать.

Правильно почуял Дюжий Ингмар. Помрет, и не когда-нибудь – сегодня.

Рядом с ним лежала его любимая скрипочка. Когда он оставался один, трогал струны, и ему казалось, что он слышит мелодии своих любимых песен. А когда заходили доктор или пастор, он бережно отодвигал скрипку и начинал рассказывать им о невероятных и странных историях, случившихся с ним за долгую жизнь. Про Большого Ингмара, про маленький лесной народец, с которым у него издавна сложились вполне дружеские отношения. Гномы якобы помогали ему во всем, но Хельгум, чтоб ему, взял и срубил их любимый куст шиповника у крыльца – как отрезало. Не охраняет его народец, вот и пошли всякие болячки.

– А что, пастор, – сказал Дюжий Ингмар. – Мне даже в радость помереть. Нынче ночью Большой Ингмар приходил, говорит: спасибо, друг. Тебе тоже отдохнуть надо, можешь больше за хутором не приглядывать. Отдыхай.

Некоторые все же сомневались – уж не разыгрывает ли их Дюжий Ингмар. Но он так торжественно произнес это слово «отдыхай», что сомнений не осталось: Дюжий Ингмар и в самом деле собрался помирать. Пастор заикнулся было – мол, не выглядишь ты таким уж больным, Дюжий Ингмар, но доктор покачал головой и даже прищелкнул языком.

– Пациент знает, что говорит. Не напрасно ждет.

И тут вошла Барбру и заботливо укрыла старика гобеленовым покрывалом, даже края подоткнула. Дюжий Ингмар, много раз напоминавший про этот гобелен, внезапно побледнел. Лицо его на глазах осунулось.

– Дело к концу, – сказал он и погладил Барбру по руке. – Спасибо тебе… и за покрывало, и за все. И прости, если чем обидел в последнее время.

Барбру всхлипнула. Ей стало очень жалко этого забавного старика. Впрочем, в эти дни она много раз принималась плакать, по самым разным поводам, а иной раз и без повода.

Дюжий Ингмар погладил ее по руке и через силу улыбнулся.

– Ну-ну… – сказал он. – Не об чем тут слезы лить. А Ингмар-то где?

– Здесь он, здесь… Я и зашла-то сказать: здесь он, Ингмар.

Ингмар, должно быть, стоял под дверью: и двух секунд не прошло, как он появился в спальне.

А Дюжий Ингмар даже заставил себя приподняться, почти присел и протянул ему руку.

– Добро пожаловать, – сказал он.

Ингмар, весь день светившийся радостью возвращения, внезапно погас, и все поняли, как нелегко далось ему путешествие в Иерусалим. Теперь он выглядел хмурым и усталым. Всем стало ясно, чего стоили ему последние месяцы.

– Не ожидал я… только вернулся, а ты – на тебе! – помирать собрался.

– Ну что ж я-то, – сказал старик извиняющимся тоном. – Ты же помнишь – Большой Ингмар сказал: как Ингмар вернется со своего паломничества, так и встретимся.

Ингмар ничего подобного припомнить не мог, но промолчал и присел на край кровати. Старик довольно долго молчал. Он гладил Ингмара по руке, внимательно вглядывался в единственный глаз. И все внезапно почувствовали: смерть уже рядом. Она здесь, в этой небольшой спаленке. Дюжий Ингмар бледнел все сильнее, а дыхание то становилось шумным и быстрым, то прекращалось и возобновлялось только через несколько секунд, казавшихся вечностью.

Барбру, вытирая глаза тыльной стороной ладони, тихо вышла из спальни – и к Дюжему Ингмару словно вернулась уходящая жизнь, будто забыла что-то важное и спохватилась, отпихнула локтем костлявую.

– Хорошо добрался? – он глянул на Ингмара неожиданным для умирающего острым и проницательным взглядом.

– Хорошо, хорошо. – Ингмар легонько похлопал старика по руке. – Не жалею, что поехал.

– Говорят, Гертруд с собой привез?

– Да. Привез. Она выходит замуж за Габриеля. Ты же помнишь – сын Хёка Матса.

– Помню, как же не помнить… Ты рад этому?

– Да, – твердо ответил Ингмар. – Я этому очень рад.

Старик не сводил с него испытующего взгляда. Потом, словно обессилев, откинулся на подушке и еле заметно покачал головой. Дескать, жизнь прожил, а много чего не понимаю. А теперь уж никогда не пойму.

– А с глазом-то что за беда?

– В Иерусалиме оставил, – без тени сожаления ответил Ингмар.

– И что? Этому ты тоже рад?

– Ты же знаешь, Дюжий Ингмар, Господь иногда ведет себя совсем как люди. Хочу, мол, тебя осчастливить, но будь любезен – оставь залог.

– И что? Тебя-то Он осчастливил или как?

– Да. Главное – исправил то, что когда-то сам и напортачил.

Старик начал нетерпеливо вертеться в постели.

– Болит что-то? – спросил Ингмар.

– Нет, ничего. Ничего не болит, а вот тревожит много чего.

– Так в чем же дело? Расскажи!

– Ты же ничего не врешь мне, Ингмар? – с волнением спросил Дюжий Ингмар. – Правду говоришь? Говори правду, умирающим не врут.

Ингмар никак не ожидал такого наставления. Вспомнил этого веселого, загадочного и нечеловечески могучего старика в лучшие его дни.

– Говорить правду всегда приятнее, – подбодрил умирающий.

– Послушай, дядя Ингмар… ты даже не знаешь, как больно терять такого друга, каким ты был для меня всю жизнь.

После этих слов умирающий забеспокоился, начал перебирать рубаху на груди, на лбу выступили капли пота.

– Обирается… – шепнул кто-то.

Но нет – снова обратился к Ингмару.

– Ты только что вернулся, не знаю, все ли новости тебе успели…

– Да, – перебил его Ингмар. – Успели. Во всяком случае, ту новость, которую ты имеешь в виду, я знал еще в Иерусалиме.

– Мне следовало бы лучше присматривать… – в голосе умирающего прозвучали виноватые нотки.

– Я тебе вот что скажу, Дюжий Ингмар. Если ты хоть в чем-то осуждаешь Барбру, ты неправ. Говорю потому, что ты сам не терпишь несправедливости.

– Неправ? В чем это я неправ?

– Да, неправ, – почти крикнул Ингмар. – Слава Господу, вернул меня домой, а то совсем некому ее защитить.

Старик хотел было ответить, но на пороге появилась Барбру. Она накрывала кофе для пришедших в соседней комнате и через полуоткрытую дверь слышала каждое слово. Направилась было к Ингмару, хотела что-то сказать, но передумала и наклонилась к постели, спросила – как ты, дядюшка Ингмар?

– Лучше, – сказал старик. – Поговорил с Ингмаром – и сразу лучше.

– Да… – спокойно сказала Барбру, – собеседник он хоть куда.

Отошла к окну и присела на табуретку.

И представьте, после этих слов все до одного заметили: Дюжий Ингмар готовится к переходу в иной мир. Закрыл глаза, сложил руки на груди. Никто не произносил ни слова, боялись потревожить умирающего.

А он думал о том дне, когда погиб Большой Ингмар. Он помнил, как выглядела спальня, когда он пришел с ним проститься. Помнил спасенных малышей – они, перепуганные, жались друг к другу на краю кровати.

– Видишь, Большой Ингмар, тебя провожали достойнее меня, – еле слышно, а для многих и вообще неслышно прошептал он, и все поняли – его лучший друг не так уж далеко от него в эти минуты. – Пастор, доктор… все пришли, как и к тебе, и гобеленом укрыли, жаловаться грех, а вот детишек бы рядом – и все как у тебя.

Не успел старик сказать эти слова, послышался чей-то голос: