Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 94)

Теперь-то ты никуда не уйдешь.

С чего бы это он так на меня смотрит? – то ли с удивлением, то ли с раздражением подумала Барбру. Он же приволок с собой Гертруд и собирается на ней жениться.

– А как Дюжий Ингмар?

Это были первые обращенные к ней слова: а как Дюжий Ингмар?

– Явился ко мне после службы. Сказал, откровение ему было: нынче ты умрешь, Дюжий Ингмар.

– А разве он не болен? Мне сказали…

– Болен и болен. Последний год вроде мучился от ревматизма, жаловался. А еще больше жаловался, что ты застрял в Палестине. Не имею, говорит, права помирать, пока Ингмара нет.

– Но мне сказали… – растерянно повторил Ингмар. – Мне сказали, ему совсем плохо.

– Ну нет. Не хуже, чем всегда. Но сам-то он уверен: нынче я и помру. Ни на кого даже не глядел, прошел в маленькую спальню и залег. И знаешь, на чем он настаивает? Чтобы все было как когда твой отец, Большой Ингмар, умирал. Пошлите, говорит, за пастором, за доктором. Даже чтобы гобеленом тем же накрыли. Но гобелена-то того нет давно, на аукционе продали.

– Да уж… много чего продали.

– Кто-то из служанок вспомнил: да это же Стиг Бёрьессон выторговал этот гобелен! Тут я подумала: надо бы выкупить его, гобелен-то. Святое это дело – воля умирающего. И надо же – удалось! – Она чуть оттопырила локоть, под которым был зажат объемистый сверток.

– Как ты со стариками-то, Барбру… – у Ингмара даже голос дрогнул. – Не зря они на тебя чуть не молятся.

Он чуть ускорил шаг, догнал ее и пошел рядом.

– Что же ты… даже с возвращением не поздравила.

– Ой… захлопоталась, – Барбру постаралась, чтобы ответ прозвучал как можно более непринужденно. – Прости уж. Конечно, я рада. Главное – и Гертруд с собой привез.

– Нелегкую работу ты мне подсудобила.

– Могу понять. Но… поглядела я в церкви на Гертруд – и знаешь, что мне показалось? Показалось, и она не меньше твоего рада возвращению.

– Думаю, да… ей тоже нравится, как сложилось, – загадочно произнес Ингмар.

Ничего к этому не добавил, с улыбкой замолчал.

И подошел поближе. Теперь они шли совсем уж рука об руку.

А теперь он что имеет в виду? Ничего не понимаю, – Барбру изо всех сил старалась скрыть растерянность, но внезапно почувствовала, как в ней поднимается ничем вроде бы не вызванная волна счастья. Совсем как во сне: санки летят с горы и холодная, скупая зима на глазах превращается в радостно бушующую весну.

Но, собственно, что тут понимать, удивилась она собственной несообразительности. Так счастлив, что и скрыть не может. А улыбается, потому что перед отъездом вообразил, что женщина, по его же глупости и жадности ставшая его женой, может ему и в самом деле понравиться. Конечно же, он принадлежит Гертруд, и только ей; она чувствовала это и понимала с первых дней их брака.

До хутора еще далеко, с внезапной тоской подумала Барбру. Полчаса, не меньше. Еще полчаса с человеком, все мысли которого заняты другой женщиной.

И опять искоса глянула на спутника. Хотела исподтишка, но он заметил. Улыбнулся, кивнул и опять посмотрел на нее тем же странным, почти восторженным взглядом, который она никак, как ни старалась, не могла истолковать.

Или он так бесконечно благодарен, что я заставила его поехать в Иерусалим? Что все сложилось так, что я и есть главная строительница его счастья? Можно и так истолковать. Я, мол, счастлив, как никогда, – и все благодаря тебе.

И, словно в подтверждение ее догадки, Ингмар произнес – теми же словами, разве не повод для удивления?

– Как я тебе благодарен, что ты заставила меня поехать в Иерусалим.

– Так и думала. – Барбру постаралась кивнуть как можно более небрежно. – Само собой, ты был очень рад там побывать.

– Необычное местечко, прямо скажем.

– Долго тебя не было. Я думала, ты решил там и остаться.

– Ну нет… даже мысли такой не было. Но надо было много чего понять, прежде чем возвращаться, – задумчиво сказал Ингмар и замолчал.

– Интересно… что же ты должен был понять?

Если вы подумали, что Барбру было и в самом деле интересно, что именно должен был понять Ингмар, вы ошибаетесь. Она задала этот вопрос просто потому, что в разговоре наступила неловкая пауза.

– Что я должен был понять? – собираясь с мыслями, повторил вопрос Ингмар. – Нелегко ответить… Понять, к примеру, сохранилось ли хоть что-то от той роскоши, про которую мы читали. Нет уже королевского замка на Сионе, и храма нет на горе Мориа. Гора теперь называется Храмовой, а самого храма нет. Одна стена осталась, и около нее толпы молящихся. Ни королей, ни рыцарей в забралах, ни первосвященников, ни Ковчега с заповедями под охраной херувимов и серафимов. Я знал, конечно, что так и будет… но вот сама подумай: почему все это, да и многое другое, когда-то величественное и могущественное, искрошилось со временем и превратилось в развалины? Если бы все это сохранилось, все, что людям удалось создать не земле, – представь, какое великолепие окружало бы нас, куда ни глянь! Э, Барбру… там шагу не сделаешь, чтобы не подумать: до чего ж красиво было здесь когда-то! А потом сообразил: думаю, если бы все это сохранилось, нам-то чем заниматься? Никому наша работа не нужна, все уже есть. А главное-то счастье человека… ну, это я так думаю… главное счастье человека – самому построить то, что ему надо и что ему хочется. Показать, на что он способен. Поэтому старое должно исчезнуть. И тогда понял я… или кажется, что понял, зачем Господь позволяет рушиться, зачем сметает с лица земли все, что создали смертные. Исчезают города и целые царства. И дела рук человеческих – как сухие листья на ветру. Сегодня есть, завтра нет. И пусть так и будет. Мудро рассудил Господь: каждый должен что-то построить. Доказать, что и он на что-то годится. Ты спросишь, а кому он должен что-то доказывать? Вообще-то никому, кроме себя самого. Господу не по душе все наши наследственные хутора и освоенные сто лет назад земли; хочет, чтобы мы отвоевывали жизнь снова и снова, поколение за поколением.

– Вот, значит, что ты понял, – сказала Барбру без выражения.

– Не знаю, всем ли это в утешение, – продолжил Ингмар. – Вот я, к примеру… если бы я напрямую унаследовал Ингмарсгорден, такой, каким он был, когда отец умер, да в придачу еще и его репутацию, – думаешь, хорошо бы было? Не знал бы, чем заняться. А теперь… да, роптал я, не раз роптал, но только сейчас сообразил: надо Бога благодарить. За то, что разбил Господь мою жизнь в щепки, но дал возможность собрать их и склеивать поодиночке. Хорошо Он сделал.

– Наверное, ты прав – хорошо. Но только для того, кто может.

– Что – может?

– Щепки склеивать.

– И еще кое-что, чему мне пришлось научиться в Палестине…

– О чем ты?

– Я никак не мог примириться, что лучшие люди прихода побросали все и уехали в нищую, опасную страну, где их ничего не ждет, кроме лишений.

– А теперь примирился?

– Не то чтобы так уж… но сообразил постепенно: что-то там происходит. Не зря же Господь призвал туда людей со всех концов света, не только из Даларны. Форпосты выставил, и в городах, и на безлюдье. Хорошо бы, конечно, дожить до дня Его прихода. Тогда все эти люди поднимутся и разбудят спящую дурным сном Святую землю.

Барбру вздохнула. Мысли Ингмара витали где-то далеко, в недоступных ей высотах, и для нее, Барбру, места там не было.

– Интересно… утешило бы меня, если б и я туда поехала? – сказала она.

– Думаю, и для тебя там нашлось бы чему поучиться.

– Знала б, что это так, завтра же сорвалась бы.

– И для тебя неплохо было бы – каких только людей там не увидишь! Со всех концов света. И черные, и белые… всякие.

– И зачем мне это, хотела бы я знать?

– Кого там только нет, – повторил Ингмар. – И арабы, и турки, и африканцы, и евреи, и русские. Все трутся друг об друга, а все равно остаются такими, какими были.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Имею я в виду вот что: не было такого, чтобы кто-то лег спать арабом, а проснулся греком.

– Нет, конечно, но…

– И ведь у нас дома такого не бывает, – продолжил Ингмар с задумчивой нежностью. – Не бывает, чтобы роза ни с того ни с сего сделалась чертополохом.

– Еще как бывает. Непогода или не смотрит никто за ними – и где твоя роза? – сказала Барбру и подвела итог, уже берясь за створку ворот Ингмарсгордена: – Шипы да колючки.

Ингмар перехватил у нее ворота и открыл настежь. По обе стороны стояли дома, и из главной усадьбы их никто не мог видеть. Ингмар отпихнул ворота, схватил Барбру и обнял так, что хрустнули кости.

– Это еще что? – попыталась она вырваться. – Что ты хочешь этим сказать?

– Это… это… это вот что, – с трудом выдавил Ингмар сквозь плотно сжатые зубы. – Этим я хочу сказать, что вовсе не собираюсь жениться на Гертруд. Она любит Габриеля.

– Не может быть! – почти крикнула Барбру. И даже не почти, а крикнула во весь голос.

Ее опять пронзила такая же, как утром, почти невыносимая судорога счастья. Но она сделала над собой усилие и вырвалась из объятий. Разве это справедливо? У нее нет прав на воссоединение с Ингмаром. Помимо Гертруд есть и другие препятствия.

– Ты разве забыл про проклятие? Забыл, из какого я рода?

– А мне плевать, из какого ты рода! Неужели ты всерьез думаешь, что я откажусь от тебя из-за каких-то дурацких суеверий?

Барбру смертельно побледнела, будто из нее в мгновение ока вытекла вся кровь.

– А знаешь ли, что я родила, пока тебя не было?