Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 93)

Прошло не так много времени, несколько минут, не больше, и напряженно вслушивающаяся в каждый звук Барбру услышала шаги в проходе. Но нет, скорее всего, это не Ингмар – шаг легкий, быстрый, почти танцующий. У Ингмара совсем другая походка: сделает шаг и медлит, будто раздумывает – стоит ли делать следующий и, если сделаешь, к чему это приведет. Она не удержалась и подняла голову – по проходу шел молодой мужчина, почти юноша, и так же безуспешно, как и Гертруд, пытался подавить расползающуюся на губах улыбку. Остановился за спиной Хёка Матса и положил руку на плечо, как будто попросил освободить место рядом.

– Это же Хёк Габриель, – шепнул кто-то рядом.

Но она догадалась и без подсказки: те же лучистые, светящиеся добротой и благожелательностью глаза.

А теперь представьте себе, что почувствовал Габриель, едва переступив порог церкви. Первое, что он услышал, – невероятно, почти виртуозно фальшивое пение отца. При этом пел Хёк Матс очень громко, гораздо громче других, почти кричал. Кстати, если кто не знает: когда поешь вместе со всеми, даже если у тебя нет музыкального слуха, довольно трудно не взять ни одной верной ноты. Ни единой!

Представляю, в какой ярости пастор и учитель, подумал Габриель. За отцом же и все начинают фальшивить.

И сделал большое усилие, чтобы не расхохотаться в голос. Теперь на него смотрели все. Вернее, почти все. Отец даже не повернул головы – продолжал из всех сил выводить свою загадочную мелодию. Габриель сел позади, снял с пюпитра псалтырь, нашел нужный псалом и запел. У него всегда был хороший, чистый, унаследованный от матери голос. До отъезда в Иерусалим он считался одним из лучших певцов в приходе.

Старый Хёк Матс прокричал еще несколько стихов, но постепенно жар угас. Его удивительный, скулящий тенорок становился все тише и тише, и в конце концов он замолчал. Но вот что удивительно: все равно не обернулся!

Это же Габриель поет, подумал он. Кто же еще? Это его голос!

Хотел было посмотреть назад, но в последнюю секунду удержался – настолько велик был страх разочарования.

Псалом закончился. Хёк Матс наклонился к сидевшему рядом соседу и шепотом спросил:

– Кто это там поет у меня за спиной?

– Что значит – кто? Габриель! – удивился сосед.

И только тогда бедняга решился повернуть голову. И во взгляде его был такой испуг, такая боль, такая надежда, такое недоверие собственному счастью, что Габриель вздрогнул.

Как он мог уехать? Как мог оставить любимого отца в одиночестве?

А Ингмар задержался – рассчитывался с извозчиком. Когда он вошел в церковь, псалом уже допели и на алтарь поднялся пастор. Ингмар остановился у дверей, чтобы не мешать. Но, конечно же, его заметили. То один, то другой оборачивались и начинали шушукаться. Через две минуты уже весь приход знал: Ингмар приехал. Один глаз закрыт, веки намертво слеплены, но другим глядит так открыто и весело, что многие удивились: это что-то новое в роду Ингмарссонов.

Всем доволен, с неожиданным для нее самой раздражением подумала Барбру. Доволен жизнью.

Сама-то она обернулась всего только раз, и тут же глаза защипали слезы. А сердце забилась так, что испугалась: а вдруг заметят соседи по скамейке?

И вот что удивительно: она так ждала его приезда, рассчитывала, что наконец-то наступит облегчение, – но где там! Вместо ожидаемого облегчения – горечь и разочарование.

После окончания службы она, по-прежнему стараясь не оборачиваться, прислушалась к тяжелым, но осторожным шагам в проходе – Ингмар наконец оставил свое место в дверях.

Сейчас, конечно, сядет через проход от Гертруд, в том же ряду. Где ж ему еще садиться… Но нет – остановился совсем близко. Заставила себя поднять глаза – сел на скамью в ее же ряду, через проход. А как же еще – это же скамья Ингмарссонов, где же ему еще сидеть. Это с одной стороны, а с другой – все равно приятно. Выбрал место рядом с женой. Пока еще женой.

Проповедь кончилась. Многие повставали со своих мест, заторопились домой. И Барбру встала. Она ясно чувствовала: Ингмар на нее смотрит. Ее резанула неприятная мысль: наверняка уверен, что она побоится на него даже глянуть. Решительно подняла голову и удивилась: никогда не видела у Ингмара такого счастливого выражения лица. Он смотрел на нее не отрываясь и, казалось, вот-вот расхохочется от удовольствия.

Барбру поторопилась выйти из церкви. Ускоряя шаг, почти сбежала по церковному холму. Домой, домой, подальше от любопытных глаз.

Неужели Ингмар смеется над ней и всеми ее бедами? Уже кто-то успел доложить? Нет… пожалуй, нет. Но откуда эта радостная улыбка? Неужели не понимает, как тяжело дались ей эти месяцы? Или нет… он смотрел на нее, как охотник смотрит на пойманного зверя. Она прекрасно помнила выражение лица отца, когда в капкан попалась лиса. Теперь-то ты никуда не уйдешь! И… показалось или в самом деле? Ингмар смотрел на нее точно так же.

По дороге домой Барбру несколько раз оглянулась – не преследует ли ее кто.

Схожу с ума, решила она в конце концов. Он вовсе и не на меня глядел. Сейчас отведет Гертруд домой, к учителю. Приболел, что ли, Сторм? В церкви его не было.

Ингмар вышел из церкви на две минуты позже Барбру. Рассчитывал нагнать ее на дороге, но его тут же обступила плотная толпа односельчан – все хотели поскорее узнать, как там, в этой Палестине, поживает их родня. Пришлось задержаться. Само собой, в приходе гуляло много разных слухов, пугающих, загадочных и вовсе уж маловероятных. Письма, конечно, приходили, но, думаю, читатель и сам знает: письмам веры мало. Люди хотят представить все лучше, чем на самом деле, скрывают беды и трудности. Жаловаться неприлично – тебя же никто туда силком не гнал. А Ингмар вроде бы и не собирался оставаться в Иерусалиме. Он не член их странной общины, уж его-то рассказам можно верить.

Он рассказывал, как всегда, обстоятельно и неторопливо, но вдруг запнулся. Кровь бросилась в лицо: к нему направлялись матушка Стина и учитель Сторм – тоже пришел. Видно, кто-то успел сбегать и рассказать ошеломляющую новость. Ингмар знал: на Гертруд они никакого зла не держали, наоборот: хотели помочь чем могли. Но что до Ингмара, после разрыва и учитель, и матушка Стина делали вид, будто его не замечают. Вроде бы и не существует для них человека по имени Ингмар Ингмарссон. А сейчас подошли, молча поздоровались. Но ни о чем не спрашивали – слишком много посторонних ушей.

– Матушка хотела спросить, – только и сказал учитель. – Может, пойдешь с нами? Домой к нам, перекусить с дороги.

– Само собой. – Ингмар несколько раз кивнул и вежливо добавил: – Если матушке Стине не в тягость, разумеется.

Он был так рад примирению со Стормами, что на какую-то секунду забыл о главном своем деле – поговорить с Барбру.

– Кто чужой, может, и в тягость, – сказала матушка Стина. – Мы же не знали, что вы сегодня приедете. Ни к чему такому не готовились. Но ты-то вроде не чужой, вырос у нас в школе.

И Ингмар, вместо того чтобы, как собирался, пойти домой, в Ингмарсгорден, и найти Барбру, отправился в гости к учителю. Там царило радостное возбуждение – как же, Гертруд приехала! Люди приходили и уходили – обнять и поглядеть на возвратившихся из загадочной страны, о которой у них были довольно старые, почерпнутые из Библии сведения. И они рассказывали, рассказывали, со слезами поминали ушедших. Гертруд поторопилась открыть доставленный тем же кучером огромный кофр с подарками и разложить их на двух столах.

– Это вам, – говорила Гертруд. – А еще просили передать… – И начинался длинный список вопросов и пожеланий.

С каждой минутой Ингмар все яснее чувствовал: быстро уйти не удастся. Тем более что пребывал в состоянии радостного ошеломления: ему показалось, что и учитель, и матушка Стина рады ему не меньше, чем собственной дочери.

Предпринял несколько попыток, но разве укроешься от зоркого глаза матушки Стины!

– Погоди, Ингмар. Побудь еще немножко. Сам видишь, как люди соскучились.

– Матушка, надо же поглядеть, что на хуторе делается.

– Хутор никуда не денется. Сколько лет стоит, авось за полчасика не убежит.

И продолжал бы Ингмар в сотый раз повторять свои рассказы, если бы не прибежал посыльный из Ингмарсгордена: Дюжий Ингмар лежит при смерти. Вот-вот отдаст концы.

Не то чтобы далеко, но и не совсем близко от хутора Ингмарссонов стоял небогатый дом. Еще издалека Ингмар заметил у дверей двоих: мужчину и женщину. Женщина, завидев его, сунула что-то в руку бедно одетого хуторянина, огляделась и быстро пошла в направлении Ингмарсгордена.

А мужчина на пороге пересчитывал серебряные монеты на ладони и не поднимал головы, пока Ингмар с ним не поравнялся.

И только тогда его узнал: Стиг Бёрьессон.

– Погоди-ка, Ингмар! Погоди! – Он нагнал Ингмара и пошел рядом. – Ни слову не верь, что Барбру скажет.

– Как-нибудь сам разберусь, – буркнул Ингмар. – Без твоих советов.

Через несколько минут он почти догнал и женщину.

Она услышала шаги за спиной и, не поворачиваясь, сказала через плечо:

– Радуйся тому, что получил. Больше у меня нет. В другой раз добавлю.

Решила, что это не Ингмар, а Стиг ее догнал и собирается требовать добавки.

Ингмар не ответил, но прибавил шагу.

– Я же сказала – завтра получишь еще. Только Ингмару не говори.

Ингмар положил ей руку на плечо и остановился, тяжело дыша. Она вырвалась, в ярости обернулась, но гнев мгновенно сменился счастливой, однако ж тут же исчезнувшей улыбкой: это был не Стиг. Это был Ингмар. И вот что ей показалось: у него такое же торжествующее выражение лица, что и утром.