Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 92)
– И еще получишь, – заметил он, потирая руку. – Еще раз услышу – даже не сомневайся.
Барбру посмотрела на него с удивлением.
– Спасибо…
– Нечего тут благодарить. «Спаси-и-бо», – передразнил Дюжий Ингмар и наградил ее свирепым взглядом. – Ты хозяйка в Ингмарсгордене. Ты и никто другой. А я уж прослежу, чтобы к тебе так и относились, как к хозяйке.
Через пару недель, глубокой осенью, пришло письмо из Палестины: Ингмар и Гертруд покинули иерусалимскую колонию.
«Может, они уже и дома, – стояло в конце. – Письма долго идут».
Сперва Барбру почувствовала облегчение. Она была уверена: теперь Ингмар завершит процедуру развода и ей не придется больше выносить так тяготящее ее всеобщее неодобрение, если не сказать презрение.
Но к середине дня на нее нахлынула такая тоска, что на глаза навернулись слезы. Вот и все. Полный разрыв. Вокруг – безвоздушная пустота. Теперь у нее с Ингмаром нет ничего общего.
Возвращение паломников
Под самое утро приснился Барбру Свенсдоттер удивительный сон. Как раз перед пробуждением. Будто бы она еще совсем маленькая девочка. Идет по двору родительского хутора и толкает перед собой санки. Стоит холодная зима, кругом огромные сугробы, а над ней нависает тяжелое серое небо. Выходит за ворота, а дальше путь идет в гору. Санки тяжелые, она пыхтит, стонет, падает и поднимается, заставляет себя карабкаться все выше и выше. И вот наконец, совершенно выбившись из сил, она на вершине холма. Поворачивает санки. Вот сейчас, набирая скорость, она помчится с горы, а веселый ледяной ветер будет приятно обжигать щеки. Но что это? Внезапно все изменилось. Уже весна. Сияет солнце, похожее на сказочного пастуха в окружении целого стада белых барашков. Снег тает на глазах, ей надо срочно спуститься с этой горы, пока он не растаял совсем.
Отталкивается и летит вниз с такой скоростью, что от восторга кружится голова. У подножья снег уже почти растаял, но волшебные санки не желают замечать перемен. С легкостью кузнечика перепрыгивают они через уже зеленеющие кочки и лужи.
Наконец санки останавливаются. Чудесным образом весна уже в самом разгаре. Ни одного сугроба, с холма, сверкая и журча, бегут ручьи и ручейки. На глазах распускаются подснежники, крокусы и фиалки, первые весенние цветы. Но самое удивительное: это ее далеко не первая весна, но она никогда, ни разу в жизни не испытывала такого бурного, опьяняющего счастья. И ощущение это никуда не делось, даже когда Барбру проснулась. Она по-прежнему наслаждалась ни с какими духами не сравнимым ароматом весенних цветов, сердце билось легко и спокойно – впервые с того дня, как она вышла замуж. Лежала и не решалась пошевелиться – боялась, что исчезнет это неповторимое чувство беззаботной радости. И вместе с тем Барбру была совершенно уверена: сон в руку. Только бы преодолеть этот бесконечный, мучительный подъем, и жизнь снова станет радостной и просторной, как весенний день.
Но, как ни крути, надо вставать. И, только застелив постель, она вспомнила: воскресенье. Сегодня воскресенье. И впервые за все это время решила пойти в церковь. Не то чтобы посчитала уместным, нет; но она так давно тосковала по воскресным службам, что с вновь обретенной смелостью решила: пойду. Кому же тогда нужны поддержка, вера и утешение, если не ей?
Да, мне нужна поддержка, вера и утешение больше, чем кому бы то ни было, решила Барбру. Надела церковное платье и, не сказав ни слова никому, даже старушке Лизе, вышла из дома.
Не оглядываясь, поднялась по церковному холму. Ей казалось, односельчане оборачиваются ей вслед и укоризненно качают головами.
Ни с кем не вступая в разговор, прошла на свое место. Накинула платок и наклонила голову – очень боялась не только заговорить, но даже взглянуть кому-то в глаза. Чувство, конечно, трудно назвать приятным, но Барбру все равно была рада, что решилась выйти из дома.
А параллельно с этим происходили и другие, наверняка интересующие читателя события: Ингмар Ингмарссон катил в коляске по дороге с железнодорожной станции. Он сидел рядом с кучером и непрерывно подгонял – а побыстрее не можешь, парень? А сзади сидели Гертруд и Габриель. И не успели въехать на старый понтонный мост, как услышали звон церковных колоколов.
– Вот оно что… – сказал Ингмар. – Не думаю, что кто-то из тех, кого нам не терпится увидеть, сидит дома. Воскресенье все-таки…
Он немного подумал и повернулся к Гертруд.
– Может, прямо в церковь? Или как?
Гертруд посмотрела на Габриеля и кивнула.
– Давай в церковь, – попросил Ингмар извозчика.
Коляска подъехала к церкви, когда служба уже закончилась и начались песнопения. Все сидели, склонившись над псалтырями.
Гертруд вошла первой. Осторожно ступая, пошла по проходу. Заметили ее не сразу, только когда она была уже на полпути к алтарю. Да и не заметили бы, если б один из ее одноклассников не услышал шаги и не поднял голову от псалтыря.
– Это же Гертруд! – ткнул он соседа локтем в бок. – Это же Гертруд, учителева дочка!
Шепот услышал не только сосед по скамье, но и Барбру. Она подняла голову. По проходу легкой, будто с трудом удерживающейся от полета походкой шла молодая девушка, очень красивая, белокожая, с огромными ясными глазами. Было в ней что-то неотразимо привлекательное. Шла и с трудом удерживала улыбку – все-таки церковь.
У Барбру сильно забилось сердце. Вот, значит, она какая, Гертруд… Чему удивляться – она и должна быть такой. И знаете, что удивительно? Барбру была совершенно уверена, что узнала бы ее, даже если б по рядам не летал шепоток: Гертруд, Гертруд…
И она поймала себя на странном чувстве. Два года она мечтала об этом моменте – наконец-то Ингмар женится на той, кого любит. Наконец-то избавит ее от угрызений совести – это же никто другой, это она, Барбру, их разлучила. А сейчас в ней спорили две Барбру: одна радовалась, что наконец-то снята тяжкая ноша с ее души, а другая… а другая Барбру протестовала. Как же так: ее законный муж, Ингмар, женится на другой!
Все так и сбылось, как напророчил чудесный сон: она свободна. Но радости было куда меньше, чем она ожидала.
Краем глаза наблюдала, как Гертруд протискивается между рядами, благодарно кивая подбирающим ноги прихожанам, как присаживается рядом с матушкой Стиной.
Жена учителя заметно постарела. Сгорбилась, морщины стали резче и глубже, появились новые, а тонкая матовая кожа лежащих на псалтыре рук пожелтела и высохла.
Матушка Стина вздрогнула: внезапно на ее руку легла еще чья-то рука.
Рука как у Гертруд, подумала она. Не отличить. Только у нее такие красивые руки.
Внезапно ее охватила такая слабость, что даже голову поднять не смогла. Тонкая, и в самом деле очень красивая, рука взяла у нее псалтырь.
– Могу я глянуть в ваш псалтырь, матушка?
А теперь и голос узнала. И выронила бы псалтырь, если б Гертруд его не подхватила. И матушка Стина решилась. Подняла голову и посмотрела в лицо дочери – оно сияло такой радостью, какая бывает только у человека, после долгого отсутствия возвратившегося в родные места. Такое же веселое, беззаботное личико, какое было у нее в младенчестве. И матушка Стина испугалась: показалось, дочь вот-вот расхохочется – вовсе уж неуместно. Все же церковь.
– А сейчас споем, мамочка, как когда-то.
Мгновенно встроилась в тональность и запела. Матушка Стина тоже начала подпевать и с удивлением заметила, как пропавший было голос с каждой нотой креп, становился ярче и звонче.
Думаю, всем понятно: жена школьного учителя, миссионера и проповедника, никак не хотела нарушать порядок церковной службы. Постаралась думать только о вечной глубине слов псалма – но где там! Неведомая, как ей казалось, а читателю, думаю, вполне понятная сила заставляла ее то и дело поглядывать на дочь. Что там врали, якобы ум у нее повредился, – ничего подобного! У них самих ум повредился, у сплетников. Весела, счастлива и еще красивее, чем когда уезжала.
– Мамочка, потом будешь на меня смотреть. – Гертруд слегка отвернулась, чтобы не показывать, как рассмешило и обрадовало ее волнение матери. – Вот допоем псалом, и смотри сколько хочешь.
И вот что примечательно: с каждым взглядом, который матушка Стина бросала на Гертруд, спина ее становилась прямее и прямее, а к концу службы ее было не узнать: осанка как у двадцатилетней девушки.
Барбру даже не пыталась подпевать. Понимала: начнет петь – сразу даст петуха. Раз Гертруд пришла в церковь, значит, с минуты на минуту появится и Ингмар. Она не оборачивалась, но напряглась как струна – вот сейчас послышатся знакомые тяжелые шаги.
А на мужской стороне, с самого края, сидел Хёк Матс Эрикссон. Такой же приветливый и добродушный, как всегда. Почти не постарел: возможно, именно природное добродушие и не позволяло ему стариться. Но вот что удивительно: почти все в церкви радовались, наблюдая за воссоединением блудной дочери и ее матери, а Хёк Матс даже не улыбнулся. Чуть ли не отвернулся. Понять его, конечно, можно.
Вот, Стормы дождались своего счастья, наверняка думал он. Их дочка все же вернулась из этой кошмарной Палестины, а я как был одинок, так и остался.
И запел вместе со всеми.
Вообще-то Хёк Матс обычно помалкивал, когда пели псалмы. Голос у него был ужасный, к тому же ему, как говорят, медведь на ухо наступил. А сейчас он пел едва ли не громче всех, и у музыкально одаренного звонаря начала дергаться щека. Понять можно – Хёку Матсу надо было чем-то отвлечься, чтобы не разрыдаться в голос.