Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 91)

И перестала торопиться. Спокойно дожидалась сбежавших буренок, один раз даже присела на подвернувшийся пень отдохнуть.

Когда она уже поздно вечером открыла дверь в хижину, Барбру держала мальчика на коленях и тихо напевала колыбельную песенку.

– О, Лиза! Я уже думала, ты никогда не вернешься. Смотри, у него какая-то сыпь! – и показала на два или три пятнышка на шее младенца.

Старушка Лиза сложила руки на груди, неожиданно засмеялась и никак не могла остановиться.

Барбру уставилась на нее с неприязненным удивлением.

– Что? Это не опасно, что ли?

– Завтра… завтра все… завтра все пройдет, – она даже договорить фразу не могла от смеха.

И до Барбру дошло: это же смех облегчения. Она представила, что пережила старая женщина и как боялась вернуться именно в этот день.

– И что? – сказала она с раздражением. – Для всех было бы лучше. И ты тоже так думаешь, иначе не исчезла бы на целый день.

– Ну-ну… я тебе вот что скажу: нынче ночью спать не могла: что бы мне сделать такое, чтобы мальчонку-то уберечь. А потом думаю: что это я? Любой дурехе понятно: он сам себе лучший сторож. Оставлю-ка я вас вдвоем, и тебе ничего никому доказывать не надо.

Закончились обычные вечерние дела. Уже собирались ложиться, и тут старушка Лиза спросила:

– Пусть живет, значит?

– Да, – сказала Барбру. – Пусть живет пока. Раз уж Бог не дает ему помереть, я его сохраню.

– А если окажется, что он идиот? И слепой вдобавок?

– Я уже знаю, что это так, но… я не могу причинить ему вреда. Какой бы он ни был… скажу тебе вот что: я рада, что мне довелось за ним ухаживать.

Старушка присела на край кровати.

– Раз так, – сказала она после недолгого раздумья, – значит, так. Надо написать Ингмару.

Барбру остолбенела.

– Что?! Ну, знаешь… тогда я скажу тебе вот что: я очень жалею ребенка и хочу, чтобы он жил. Но если ты напишешь Ингмару, я за себя не отвечаю.

– И как же ты собираешься поступить? Все, значит, будут знать, что ты родила, а отцу не скажем?

– Я думала… пусть он сначала женится на Гертруд.

Старушке Лизе нелегко было понять ход мыслей Барбру. Она довольно долго думала. Шевелила губами, хотела что-то сказать, а потом опять погружалась в раздумья. Барбру так откровенно призывает на свою голову тысячу несчастий, что тут можно возразить? И ведь понимает: да, все это я делаю себе во вред.

– Ты так добра с нами, со стариками в Ингмарсгордене, Барбру. Мы все тебя очень любим. Чему тут удивляться? Непонятно, что ли: никто ни о какой другой хозяйке и думать не хочет.

– Как бы я добра ни была, ты отплатила тысячу раз. Ты меня выслушала, согласилась молчать и помогла так, как не знаю кто бы помог.

Барбру настояла на своем, и за все лето никто так и не узнал, что у нее родился ребенок. Когда кто-то приходил – не так часто, но бывало и такое, – младенца прятали в сеннике. Барбру очень волновалось – как удастся сохранить тайну, когда осень окончательно вступит в свои права и придет время переезжать на хутор? Она думала про это целыми днями, но ничего придумать не получалось.

С каждым днем, да что там – с каждым часом младенец становился ей все милее и дороже. И представьте, все эти хлопоты и заботы помогли ей восстановить душевный покой. Мальчонка заметно окреп, хотя все равно был меньше и слабее, чем полагается Он часто плакал, а веки так и оставались отечными и воспаленными. Барбру была совершенно убеждена, что мальчик слеп и к тому же умственно неполноценен. Она старалась об этом не думать, но временами ее охватывало отчаяние. Вставала по ночам и вглядывалась в лицо. Красавцем не назовешь. Тонкая бледная кожа, реденькие рыжеватые волосики. Нос чересчур короток, нижняя губа оттопырена. А когда спит, сводит бровки так, что на лбу пролегает глубокая морщина. Иногда ей казалось – и надеяться не на что. Такое лицо может быть только у законченного идиота. И тогда она безутешно рыдала – подумать только, какая горькая судьба уготована ее сыну! Но утром малыш просыпался в своей корзиночке и смеялся тихим музыкальным смехом, таким, каким умеют смеяться только маленькие дети, неизбежно заражая весельем окружающих. Смеялся и тянулся к ней ручонками. И Барбру успокаивалась, приходила в хорошее настроение, смеялась вместе с ним – и сама не понимала, откуда берутся эти неисчерпаемые запасы терпения и любви.

– А вот те, у кого здоровые дети, – сказала она как-то старушке Лизе. – Не думаю, что они любят их сильнее, чем я этого беднягу.

Время шло, лето близилось к концу, а Барбру никак не могла придумать – как же ей скрыть ребенка от окружающих, когда они возвратятся на хутор? Иногда ей казалось, что единственный выход – уехать из страны. Или хотя бы из Даларны в другую провинцию.

В начале сентября внезапно похолодало. Целые сутки шел дождь. Вечером Барбру и Лиза разожгли огонь в печурке. Думаю, каждый знает – в такие промозглые вечера, когда на дворе темно и сыро, нет ничего целебнее и утешительнее, чем посидеть у огня, пусть даже в скромной, но добросовестно построенной и хорошо проконопаченной хижине на выпасе. Барбру с ребенком на коленях снова погрузилась в раздумья – как же сделать так, чтобы не узнал Ингмар?

Если он узнает, наверняка вернется ко мне. Я же знаю Ингмара. Как заставить его понять, что это мой крест и я хочу нести его сама? Никак. С его-то упрямством. Вернется и всю жизнь будет мучиться, тосковать по Гертруд.

Невеселые эти мысли прервал громкий стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, вошел гость.

– Слава тебе, Господи! Нашел! Село-то вроде и недалеко, но в такой темнотище непременно заплутаешься. Благодарение Богу, вспомнил – у Ингмарссонов где-то здесь летняя хижина. И повезло – сейчас-то уж мало кто на выпасах, все по домам съехали и скотину угнали. Осень, понимаешь.

Барбру знала этого человека – когда-то он зарабатывал торговлей вразнос, потом разорился и теперь попрошайничал. Если быть честным – мог бы и не христарадничать, не так-то уж он был беден, чтобы просить милостыню. Его подгоняло любопытство. Есть такие люди, вы и сами наверняка их встречали, – хлебом не корми, дай обсудить последние сельские сплетни.

И, конечно, сразу увидел младенца. Глаза его округлились.

– А это еще кто такой?

После недолгого молчания ответила старушка Лиза – коротко и решительно.

– Ингмар Ингмарссон.

Гость широко открыл глаза. Видимо, понял, что невольно узнал секрет, который ему знать не полагалось. Смутился, но сообразил: как можно молчать, услышав такую сногсшибательную новость?

– И сколько ему? Совсем маленький…

– Месяц, – коротко ответила Барбру, а Лиза, собравшаяся было ответить, так и осталась сидеть с открытым ртом.

У случайного гостя не было ни жены, ни детей. Он мало что соображал в младенцах и принял слова Барбру за чистую монету. Ему даже в голову не пришло, что его обманывают.

– Ага… вон оно что… месяц, значит…

– Месяц, месяц, – спокойно подтвердила Барбру.

Гость совсем растерялся. Он, конечно, заметил, как старушка Лиза делает Барбру какие-то странные знаки, но обратил внимание и на другое: Барбру сидит с гордо поднятой головой и не обращает на жестикуляцию ни малейшего внимания.

Старой лисе соврать – раз плюнуть, подумал он, но Барбру вряд ли станет придумывать: слишком горда. Да и все знают: если и есть честные люди, то это Свенссоны. Кто-кто, а Свенссоны врать не станут.

На следующее утро он собрался уходить. На прощанье заговорщически пожал Барбру руку и пообещал:

– Никому не скажу.

– Надеюсь, – ответила Барбру, – рассчитываю на вас.

– Никогда не пойму, – сказала старушка Лиза, проводив гостя. – Что на тебя нашло? Зачем ты сама себя оговариваешь?

– А что мне было делать? – вопросом на вопрос ответила Барбру.

– И ты рассчитываешь, что Коробейник-Юхан будет молчать?

– Ни минуты не рассчитываю.

– А на что тогда рассчитываешь? Думаешь, люди не посчитают, что ребенок не Ингмара, а чей-то еще? Месяц! – она хмыкнула, разочарованно и насмешливо.

– Да, – твердо ответила Барбру. – Именно так я и думаю. Все равно же уже не скроешь, что я родила. Пусть так и считают – ребенок не Ингмара, а чей-то еще.

– И думаешь, я на это пойду? Стану тебе подыгрывать?

– Думаю, да. Станешь подыгрывать, если не захочешь, чтобы этот слепой дурачок стал наследником Ингмарсгордена.

К середине сентября пора было съезжать с зимних выпасов и гнать скотину на хутора. Барбру и старушка Лиза не стали задерживаться в лесу. Вернулись на хутор Ингмарссонов и сразу поняли: новость о ребенке Барбру уже никакая не новость. С этим Барбру примирилась легко. Но мальчика никому не хотела показывать. Прятала в комнате старушки Лизы в жилой части пивоварни. Мысль, что кто-то увидит младенца и сразу поймет, что тот никогда не станет нормальным человеком, была ей невыносима.

Мало того – многие смотрели на нее с презрением и осуждением и даже не старались это скрывать. Барбру почти не выходила из дома, не хотела встречаться с людьми. Но даже обитатели Ингмарсгордена относились к ней по-другому, чем раньше. Работники и служанки бросали ей в спину злобные и насмешливые замечания и не торопились выполнять ее распоряжения.

Но бунт прекратился так же быстро, как начался. На время отсутствия Ингмара роль хозяина хутора взял на себя Дюжий Ингмар. И когда он услышал, как кто-то из работников нагрубил Барбру, дал ему такую затрещину, что тот отлетел к стене и сполз на пол.