Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 89)
Так-то так, но именно сейчас многих посещала совсем другая мысль: как смело, как возвышенно, как опьяняет волнением их решение оставить всю эту благодать, отвергнуть довольно-таки серое, хоть и спокойное, однообразие жизни и ринуться в неизвестность, где ждала возвышенная и благородная цель.
И в конце концов один из колонистов поднял голову, помолился по-шведски и по-шведски же сказал, громко и взволнованно:
– Спасибо, Господи, что Ты позволил мне жить в Иерусалиме.
И, представьте: начали подниматься и другие шведы, и все говорили одно и то же:
– Спасибо, Господи, что Ты позволил мне жить в Иерусалиме.
Они благодарили Господа за жизнь в любимой колонии, приносящей им радость и уверенность; благодарили, что их дети с малолетства учатся жить в любви и согласии и, конечно же, достигнут в искусстве любви и согласия куда больших высот, чем их родители. Обязательно достигнут. Никаких сомнений. Благодарили за преследования, за клевету, за страдания, укрепляющие веру и закаляющие дух, за счастье следовать истинному учению. Благодарили землю, начинающую преображаться с их помощью.
Никто не хотел упустить возможность для благодарности.
Ингмар, конечно, понимал, чем вызваны эти излияния. Соотечественники надеялись, что он обязательно расскажет родственникам и друзьям, как они счастливы на этой земле. Слушая их речи, Ингмар невольно выпрямился и поднял голову, и все увидели, как он устал, насколько резче выделяются мученические складки в углах рта.
И тут мисс Янг, не дожидаясь, пока начнет иссякать поток благодарственных речей, опять коснулась клавиш фисгармонии, взяла аккорд, приглашая колонистов найти тональность. Спели подходящий псалом. Все было решили, что церемония прощания закончилась, но тут поднялась миссис Гордон.
– А сегодня, в честь Ингмара, мы споем шведскую песню.
И шведы запели – ту самую песню, что они пели, уезжая в Палестину.
И песня эта растрогала их до слез. Потому что все невольно подумали о тех, о ком они тосковали, с кем им суждено увидеться только на Небесах.
Как только отзвучали последние слова песни, поднялся Ингмар Ингмарссон. Он понял, что не может не сказать хотя бы несколько слов. Потому что слова эти исходили как бы и не от него, а от той страны, куда он возвращался.
– Тут, значит, вот что… – начал он по обыкновению. – Тут, значит… хочу сказать, вы тут оказываете большую честь нашей стране. А увидеться-то – конечно, увидимся. Кто знает, может, в Эдеме, а повезет, так и на земле. А так-то… что может быть прекраснее! Даже и думать нечего: люди собой жертвуют, а борются за справедливость.
Дитя
Думаю, читателю самое время узнать, как жила все это время Барбру Свенсдоттер.
Примерно через месяц после отъезда Ингмара в Иерусалим старушка Лиза начала замечать: Барбру сама не своя. Места себе не находит.
Глаза-то, глаза! – качала головой Лиза. Совсем дикие. Того и гляди – умом тронется.
Как-то вечером решилась старушка Лиза и спросила Барбру:
– А скажи-ка, хозяйка, чего тебе не хватает? Помню, совсем девчонкой была, видела такие глаза. Здесь, в Ингмарсгордене. Не у кого-нибудь – тоже у хозяйки. Как у испуганной рыси.
– Это та, которая ребенка своего убила?
– Та самая… Боюсь, и у тебя что-то в голове сдвинется.
Барбру помолчала и, вместо того чтобы ответить, чего ей не хватает, сказала вот что:
– Когда слышу про эту историю, одного не могу понять.
– Чего – одного? – поинтересовалась старушка Лиза.
– Почему она заодно и себя не убила.
Старушка Лиза положила руку на колесо, остановила прядильный станок и впилась взглядом в молодую женщину.
– Я тебе вот что скажу: никто не удивляется, что ты мечешься, – медленно произнесла она. – Что тут удивляться. Муж уехал – маленький народец заведется на хуторе, нечисть всякая, это-то каждый знает. Только и жди. Ты небось и не знала?
– Не знала. Ни я не знала, ни он, – сказала Барбру без всякого выражения, так, будто у нее не было сил говорить погромче, будто преодолевала боль в горле.
– Так напиши ему, пусть приезжает поскорее!
– Написать? Ему? Боже сохрани! Мне только то и в утешение, что его нет.
У старушки Лизы округлились глаза от ужаса.
–
Сказала тихо, но будто крикнула.
Барбру подошла к окну и долго смотрела, не говоря ни слова.
– А ты не слышала разве, что на мне лежит проклятие? – выговорила она так же тихо и безжизненно.
– Слышала, слышала, как не слышать. Чего только не услышишь – людям вроде и делать больше нечего, как языком трепать. Ты ведь из Соргбакена или как?
Барбру не ответила.
Наступило молчание. Старушка Лиза запустила станок и крутила колесо, покачивая головой, то и дело исподтишка поглядывая на неподвижно стоящую у окна Барбру и каждый раз вздрагивая при этом.
Прошло минут пять. Старушка Лиза опять остановила станок, собрала пряжу и, шаркая, пошла к двери.
– Куда ты?
– Спросила – скажу. Найду кого-нибудь грамотного, пусть напишет Ингмару.
Барбру с неожиданной резвостью перебежал комнату и встала в дверях.
– Нет! Никого ты искать не будешь. Или пусть пишет – не успеет дописать. Буду уже лежать на дне Лонгфорсена.
Так они стояли, молодая и старая. Стояли и сверлили друг друга глазами. Конечно, крупной и молодой Барбру ничего не стоило удержать старушку силой. Но вместо этого она невесело засмеялась и отошла в сторону.
– Пишите. Пишите, пишите – мне-то что. Большое дело. Разве что придется со всем этим покончить раньше, чем я рассчитывала, только и всего.
– Ну нет, – сказала старушка. Сообразила – дело серьезное. Видно же – молодая женщина не в себе, нужно соблюдать осторожность. – Не хочу тебя подталкивать к разным глупостям. Не писать – значит, не писать.
– Почему не писать? Пишите! Я же говорю – мне все равно. Ты же понимаешь – мне все равно конец. Не хочу, чтобы меня обвиняли, будто по моей вине кто-то несчастен. И несчастью этому конца не видно.
Старушка Лиза молча вернулась к прядильному станку, села и крутанула колесо.
– А что ж письмо? – спросила Барбру.
– Письмо – письмом. А вот если бы ты захотела поговорить со мной толком, не дергалась – хорошо бы.
– Само собой. Почему бы не поговорить.
– Я вот что думаю… – начала было старушка Лиза, но решила зайти с другого конца. – Обещаю: никому ни слова. А ты обещаешь, что не сделаешь ничего плохого ни с собой, ни с ребенком. Я же понимаю – ты в положении. Но… убедись сначала: может, зря опасаешься. Проклятия – они и есть проклятия. Часто не сбываются.
Барбру задумалась.
– Так… а если сбываются? Тогда что?
– Тогда делай что хочешь. Что сочтешь нужным.
– А какая разница? Лучше уж сразу со всем этим покончить, – спокойно и даже равнодушно сказала Барбру.
– А знаешь, что я думаю? Думаю, тебе больше всего хочется, чтобы Ингмар приехал и расставил все по своим местам. Ты же сама того хотела! Гертруд и все такое… а там-то – не все ли тебе равно, что он скажет? Да и проклятия эти… говорю же: часто не сбываются.
Барбру вздрогнула, побледнела и схватилась за сердце.
– Будь по-твоему. Но только не предавай меня.
Старушка Лиза кивнула и еще усерднее закрутила колесо, с усилием нажимая на педаль ременного привода.
И представьте – соблюла договор. Бывает и такое. Никого не предала, никому ничего не рассказывала – но и Барбру со своей стороны изо всех сил старалась не подавать виду, что ее что-то тяготит. Скрывать беременность было нелегко. Но ей повезло: наступила весна. Нет, конечно, чистым везением не назовешь, она и сама приложила к такому везению руку: как только сошел снег и появились первые травинки, погнала скот на самый дальний летний выпас. Старушка Лиза, само собой, увязалась с ней.
Ребенок родился в конце мая. Мальчик. Выглядел он далеко не таким пригожим, как первенец Барбру. Маленький, слабенький, а главное – пищит не умолкая. Когда принявшая роды старушка Лиза показала его Барбру, та горько усмехнулась.
– И ты вынудила меня жить из-за этого уродца?