Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 88)

У Гертруд перехватило дыхание. Она не могла выдавить ни слова.

И хотя ничего сказано не было, любой бы подумал, что Габриель услышал ее ответ. Как будто бы она и впрямь произнесла эти слова: конечно же, Габриель. Эта девушка тебя любит.

И он начал торопливо и не особо внятно, сам не понимая, зачем это говорит:

– Вот увидишь, Гертруд, увидишь… ты опять полюбишь Ингмара. Ты долго злилась на него, он предал тебя, но теперь ты его простила и полюбишь, как и раньше.

Он замолк, ожидая ответа, но Гертруд молчала.

– Это было бы ужасно, если бы ты его не полюбила. Подумай только, сколько он сделал и делает, чтобы тебя вернуть! Подумай: он скорее готов остаться слепым, чем вернуться домой без тебя.

– Да, было бы ужасно… – еле слышно, но точно с той же интонацией, как эхо, повторила Гертруд.

Внезапно она сообразила: до сегодняшнего вечера она и в самом деле была уверена: никогда и никого, кроме Ингмара, не полюбит.

– Нет… то есть да… не знаю, что со мной, Габриель. Но прошу: не говори со мной про Ингмара.

А дальше началось удивительное: то Габриель, то Гертруд, то по очереди, а то и одновременно напоминали друг другу – пора, мол, домой, – но ни он, ни она не двигались с места.

Так бывает только в опере: влюбленные долго повторяют дуэтом: бежим, спешим, ужасная погоня, – и не двигаются с места, будто дожидаются этой самой погони.

Молчание прервала появившаяся на крыльце Карин Ингмарсдоттер.

– Гертруд! Габриель! Ингмар очень просит вас обоих зайти к нему.

А случилось вот что: пока Габриель и Гертруд вели свою беседу, которую ни один человек в мире не решился бы назвать логичной или хотя бы разумной, Карин зашла к Ингмару и начала перечислять людей, которым хотела бы передать привет. Перечисляла и перечисляла, часто повторялась – одним словом, было совершенно ясно, что у нее что-то другое на уме, но она никак не может решиться это что-то высказать напрямую.

Все же в конце концов решилась: самым равнодушным тоном, на какой только была способна, изложила – зачем она, собственно, пришла.

– Юнг Бьорн получил письмо от брата.

– Вот как…

– Хочу сказать вот что: я была неправа. Помнишь наш разговор? У меня в комнате?

Ингмар молчал.

– Ну, когда ты только приехал? – постаралась напомнить Карин.

– Что значит – неправа? Сказала, что думаешь. Неправа! – Ингмар даже хмыкнул. – Сказала, что думаешь, – значит, права.

– Нет-нет… теперь я понимаю, что у тебя есть причины требовать развода с Барбру. Юнг Пер пишет – она нехороший человек.

– Да? Если ты помнишь, я плохого слова о ней не сказал.

– Пишет – ребенок появился в Ингмарсгордене.

– Да? Когда?

– Пишет, вроде бы в августе родился.

– Ложь! – рявкнул Ингмар и со всей силы хрястнул кулаком по столу.

– Ты хотел меня ударить? – удивилась она. – Спасибо, успела руку отдернуть.

– Ты что, забыла? Я же слепой! Даже не знал, что там твоя рука.

Он понемногу успокоился.

– Ты понимаешь сама, как мне неприятно это слышать. Но тут вот что: скажи Юнгу Бьорну – пусть держит язык за зубами, пока я сам не узнаю, в чем дело.

– Само собой. Будет молчать как рыба. Ты же знаешь Бьорна.

– И еще вот что… можешь попросить Гертруд и Габриеля зайти ко мне? Вдвоем?

Габриель и Гертруд зашли к Ингмару. Тот сидел сгорбившись в темном углу – им даже поначалу показалось, что его в комнате нет.

– В чем дело, Ингмар? Ты звал нас? – спросил Габриель.

– Да… – Ингмар раскачивался на стуле. Вперед – назад, вперед – назад. – Тут вот что… Решил сделать одну вещь, а теперь понял – не потяну.

– Ингмар… – Гертруд подошла почти вплотную. – Скажи честно – что тебя мучит? У нас же никогда не было секретов друг от друга. С детства.

Ингмар молчал. Видно было, как ему не по себе.

Гертруд положила руку ему на голову и посмотрела в лицо – но что можно прочитать по лицу, если на глазах повязка?

– Мне кажется, я догадываюсь, – сказала она тихо.

Ингмар внезапно выпрямился.

– Нет, Гертруд. Ты ни о чем не можешь догадываться. Это невозможно.

Он достал из кармана большой потрепанный бумажник и протянул Гертруд.

– Посмотри, там лежит большое письмо, которое я написал Барбру сразу после приезда в колонию. Но тогда у меня еще нашлись силы его не отправлять.

Габриель и Гертруд сели за стол, придвинули свечу и начали читать. Ингмар застыл в своем углу – ни слова, ни движения.

Вот теперь они все это прочтут, думал он. Как раз сейчас, верно, на том месте, где я пишу, что Бергер Свен Перссон поженил нас с Барбру чуть ли не насильно. А теперь, должно быть, дошли до места, когда я узнал, как Барбру выкупила на аукционе наши, Ингмарссонов, серебряные графины и Библию. А теперь про Стига Бёрьессона, как он злорадствовал по поводу лежащего на ней проклятия. А сейчас… сейчас Гертруд прочтет, что я ее больше не люблю, и сразу поймет, какое я ничтожество.

В комнате стояла мертвая тишина. Габриель и Гертруд читали письмо не шевелясь, он даже не слышал их дыхания. Затаили, что ли… вообще не дышат.

Поймет ли Гертруд, что именно сегодня… о, как скверно… она согласилась со мной ехать, а тут я ей преподношу: уже не люблю тебя, извини, другую полюбил. Что я за человек такой… А самому-то мне как себя понять? Оказывается, мне позарез надо было, чтобы ее оговорил какой-то мерзавец! И только тогда дошло, что не могу любить никого, кроме нее, вроде бы обреченной рожать слепых идиотов? Не знаю, что со мной… может, я и не человек вовсе?

Ингмар вслушивался, старался представить выражение их лиц, ждал, что скажут что-то, – но не слышал ничего, кроме шороха переворачиваемых листов. Длинное, длинное письмо. Письмо к Барбру.

И не выдержал – медленно поднял руку и сдвинул повязку с глаза, который никак нельзя назвать здоровым, но которым он пока еще мог что-то видеть.

Габриель и Гертруд читали письмо. Головы их почти соприкасались, щека к щеке, а Габриель положил руку на талию Гертруд. С каждым перевернутым листком они прижимались друг к другу все теснее. Щеки у обоих раскраснелись. Время от времени они поднимали друг на друга глаза и обменивались долгими взглядами.

А когда была перевернута последняя страница, Ингмар не поверил… следовало бы написать: своим глазам, но глаз был только один. Он не поверил своему единственному глазу: Габриель и Гертруд прижались друг другу, и лица их светились радостью и торжеством. Вряд ли они все поняли в этом письме, но главное, несомненно, поняли: исчезло последнее препятствие их любви.

И тогда Ингмар сложил свои грубые, изношенные работой руки, руки человека намного старше, чем сам Ингмар, и мысленно возблагодарил Господа.

Довольно долго ни один из троих не шевелился и не произносил ни слова.

Колонисты собрались в большом зале для утренней молитвы. Для Ингмара этот духовный акт был последним. Уже через пару часов Гертруд, Габриель и он будут трястись в повозке на дороге в Яффо.

Накануне Габриель рассказал миссис Гордон и другим руководителям колонии: он уезжает вместе с Гертруд и Ингмаром. Вряд ли они когда-либо вернутся в Иерусалим.

Миссис Гордон долго не произносила ни слова.

– Не знаю, – сказала она наконец и еще немного помолчала. – Не знаю, возьмет ли кто на себя ответственность сделать Ингмара Ингмарссона еще более несчастным. Поэтому я не буду препятствовать вашему решению. Но ваш рассказ навел меня еще на одну мысль. Всей этой драмой Господь подает нам знак: решение препятствовать молодым вступать в брак – неверное и неумное решение. Мы отменяем это правило. Поэтому надеюсь: когда-нибудь вы, Гертруд и Габриель, вернетесь. Не думаю, что другой образ жизни принесет вам удовлетворение и душевный покой.

Чтобы не провоцировать споры и разговоры, решено было не делать общим достоянием истинные причины отъезда Габриеля. Всем и так понятно: Габриель едет, чтобы помочь Гертруд. Ей одной трудно будет справиться с многочисленными тяготами поездки, имея на руках полуслепого Ингмара.

К началу молитвы Ингмара привели в зал. Миссис Гордон встала, подошла к нему, взяла за руку и проводила на место рядом с собой. Оказывается, она заранее озаботилась, чтобы для Ингмара принесли особо удобный стул.

Мисс Янг взяла на фисгармонии вступительный аккорд псалма, и утренняя молитва, которую, если бы дело происходило в церкви, вполне можно было бы назвать службой, началась. Молитва, ничем не отличающаяся от тех, что возносились в колонии каждый день.

За молитвой последовала короткая проповедь миссис Гордон: каждый день она объясняла и толковала колонистам какой-то эпизод из Библии. А потом неожиданно поднялась совсем уже старенькая мисс Хоггс и попросила Господа позаботиться об Ингмаре во время путешествия. А за ней и другие просили Господа помочь Ингмару вернуться к светочу истины, который, по их мнению, сияет только в иерусалимской колонии.

Надо признаться – многие говорили очень красиво и убедительно. Обещали каждый день молиться за Ингмара, который успел стать для них дорогим и даже бесценным братом, выражали уверенность, что он сохранит зрение в неповрежденном глазу.

Но вот что удивительно: говорили американцы, сирийцы, другие колонисты – говорили и говорили, сменяя один другого. А шведы не сказали ни слова. Сидели и молча смотрели на Ингмара.

Возможно, кому-то покажется труднообъяснимым такое молчание, но поверьте, никакой загадки нет. Они смотрели на Ингмара, и всем неизбежно приходило в голову одно и то же. Они вспоминали свою родину, спокойную, надежную и справедливую страну – особенно если сравнивать с Палестиной. Пока Ингмар был с ними, он словно олицетворял для них все, что они потеряли. А теперь подкралась беспомощная тоска. Они опять почувствовали себя брошенными в стране, где нет законов и порядка, где адепты самых разных религий пытаются уловить и привлечь души человеческие. И борются друг с другом, не гнушаясь никакими, даже самыми подлыми, по понятиям наивных шведов, средствами. А от этих мыслей до истинной тоски, тоски по родине, – один шаг. Им представлялись плодородные равнины, мягкие, как у лежащей женщины, очертания холмов, уютные, ухоженные хутора. Узкие проселки, по которым можно идти или ехать неторопливо, спокойно и безопасно, не опасаясь, что вот сейчас из-за старинных развалин выскочит орава грабителей. День идет за днем, месяц за месяцем, год за годом – отличить, благодарение Богу, почти невозможно.