Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 87)

– Ты бы, дай тебе волю, всю колонию вывез, – в голосе Габриеля прозвучала недобрая насмешка.

Ингмар замолчал. Это была его последняя надежда – упросить Габриеля поехать с ними. Он был совершенно уверен – Гертруд обязательно полюбит Габриеля, если он поедет с ними. Они одной и той же веры, они так привыкли друг к другу здесь, в колонии. К тому же часто кажется – он к ней неравнодушен.

А он встретил предложение насмешкой.

Но через минуту надежда проснулась опять. Не потому, что Габриель сказал нечто обнадеживающее, нет. Ингмар сам сообразил – просьба изложена глупо и неуклюже.

– Ну ладно, – сказал он громко, стараясь, чтобы слова его прозвучали весело и дружелюбно. – Должен признаться: прошу тебя ехать не почему-то там, а ради собственной выгоды.

И в ожидании ответа повертел головой, пытаясь угадать, в каком углу комнаты находится Габриель.

Не дождался и продолжил:

– Дорога долгая и нелегкая. Кто знает, как пойдет… я-то мало что могу с завязанными глазами. Даже хотя бы вот: как, скажем, буду садиться в эти скорлупки вместо лодок, которыми доставляют пассажиров на пароход? А по веревочным трапам? Страх гложет. Сделаю неверный шаг – и за борт, а разве Гертруд удержит мои двести фунтов? Мужик нужен рядом.

– Здесь ты, пожалуй, прав.

– А как Гертруд будет билеты покупать? Она же ничего в этом не понимает.

– Согласен. И в самом деле, кто-то нужен. Девушке вряд ли по силам.

– Вот-вот, – в голосе Ингмара послышались веселые нотки. – Так и знал, что ты поймешь. Не то чтобы моя прихоть. Мера вынужденная.

– Попроси Хельгума. Он весь мир объездил. Привычен к путешествиям.

Ингмар помолчал.

– Я-то думал, ты…

– Ну нет. Меня ни о чем подобном даже не проси. Мне здесь, в колонии, – лучше некуда. Да в чем загвоздка? Любой согласится. С превеликим удовольствием.

– Любой-то любой, но разница все же есть. Я с тобой сто лет знаком.

– Нет. Не могу.

– Значит, ошибся, – с горечью произнес Ингмар. – Думал, ты и вправду мой друг… ты тогда сказал…

– Спасибо за предложение, – прервал его Габриель. – Но не думаю, чтобы тебе удалось заставить меня изменить решение. Мне надо торопиться, потому что…

Он, не договорив, повернулся и вышел из комнаты. Надо сказать вот что: никто, ни один человек не заметил бы, что Габриель куда-то так уж торопится. Он медленно вышел из дома, добрел до смоковницы и тяжело сел на землю. Небо побледенело, осунулось, и уже через четверть часа от дневного света не осталось даже воспоминания. Острый, только что народившийся полумесяц заливал двор волшебным светом, а в небе торчали хрустальные гвоздики звезд.

Не прошло и пяти минут, как дверь открылась и появилась Гертруд. Огляделась, заметила Габриеля, подошла, села рядом и задала ненужный вопрос:

– Это ты, Габриель?

– Да, – ответил Габриель, хотя мог бы и не отвечать.

– Так и знала, что найду тебя именно тут.

– Конечно… немало вечеров мы с тобой здесь просидели.

– Немало. Но этот, думаю, последний.

– Наверное.

Габриель сидел прямо и неподвижно, как статуя. И это слово «наверное» прозвучало холодно и равнодушно, будто произнес его не человек, а научившийся говорить каменный истукан.

– Ингмар сказал, что он просил тебя поехать с нами.

– Да, просил. Но я отказался.

– Не хочешь… – тихо сказала Гертруд.

Наступило долгое молчание. Со стороны можно подумать: ну вот, этим молодым людям нечего сказать друг другу. Гертруд время от времени вглядывалась в лицо Габриеля, а он по-прежнему будто и не обращал на нее внимания, рассматривал все ярче разгорающиеся звезды.

– Ты уже долго здесь сидишь. Не замерзнешь? – спросил он, не отрывая глаз от Большой Медведицы.

– Хочешь, чтобы я ушла?

Габриель энергично кивнул, но Гертруд, по-видимому, не заметила в темноте.

А вслух сказал совсем другое:

– Почему? Я рад, что ты здесь.

– А знаешь, почему я пришла? Потому что не уверена, удастся ли нам поговорить наедине перед отъездом. И хотела поблагодарить тебя за все те утренние прогулки, когда ты провожал меня на Масличную гору.

– За что благодарить? Провожал для собственного удовольствия.

– И особенно за воду, которую ты с такими приключениями принес мне из Райского колодца. – Она ласково улыбнулась.

Габриель хотел что-то сказать, но из этого ничего не вышло. Со всхлипом втянул ноздрями воздух.

Какой он трогательный, подумала Гертруд. Особенно в этот вечер. Если б только знать, как его утешить, что ему сказать, чтобы немного обрадовать, чтобы у него было о чем думать, когда он будет в одиночестве проводить вечера под этой смоковницей.

И не успела она пожалеть Габриеля, как поняла, что и ее сердце сжимается от горя, что и ее охватило то же оцепенение, та же мертвая тоска.

А разве я не буду скучать по Габриелю? У нас было так много о чем поговорить в последнее время. Каждый раз вижу его – и мне радостно. Как хорошо иметь кого-то рядом, кто всегда тебе рад, всегда находит доброе слово.

Она помолчала и с удивлением заметила, как с каждой минутой ей все больше не хватает Габриеля, хотя он все еще здесь, рядом, как эта тоска растет, будто внезапная и опасная болезнь: только что ее не было, а с каждой минутой все труднее дышать.

Что со мной? – испуганно подумала Гертруд. Неужели потому мне так плохо, что Габриель остается, а я уезжаю?

– Есть еще кое-что… весь вечер об этом думаю, – внезапно произнес Габриель.

– Так расскажи! – торопливо сказала Гертруд.

Почему-то показалось, что ей будет легче, если Габриель выговорится.

– Тут, значит, вот что… Ингмар как-то говорил о лесопилке… короче, в Ингмарсгордене есть еще и лесопилка. Думаю, не так просто… Наверное, прикинул так: если я поеду с вами, он отдаст ее мне в аренду.

– И знаешь, что это значит? Это значит, что Ингмар к тебе очень привязан и высоко ценит. Лесопилка – его главное сокровище.

– Сказал и сказал. А у меня весь вечер в ушах стоит – как она грохочет, как ревет порог, как скрипят валки. Бревна покачиваются в заводи… Даже представить не можешь: вроде бы шум, грохот, а до чего приятно слышать. И никак не отделаюсь от мысли: а что, если начать работать на себя самого, не в нашем муравейнике?

– А… вот о чем ты думаешь. – Гертруд не могла скрыть разочарования, и ответ ее прозвучал сухо и незаинтересованно. – И в чем тогда дело? Вздыхать-то не о чем. Садись на пароход и езжай с Ингмаром.

– Тут кое-что еще, – продолжил Габриель, будто и не слышал ответа. – Ингмар говорил: как подкоплю леса, поднапилю досок – построю дом рядом с лесопилкой. Прямо вижу перед собой этот дом. И снаружи вижу, и изнутри. Еловый лапник перед входом, огонь в печи. Прихожу, значит, с лесопилки, а меня уже встречают…

– Прохладно стало, Габриель. Не пора ли в дом? – перебила Гертруд.

– И тут ей в дом захотелось…

Эту странную, неизвестно к кому относящуюся фразу он произнес, не двигаясь с места, и надолго замолчал.

И Гертруд не говорила ни слова, но в конце концов не выдержала и прервала молчание.

– По правде сказать, Габриель, я всегда думала, что для тебя дороже колонии и нет ничего. Что ты ни за что не захочешь с ней расстаться.

– Ну почему же – ни за что? Ну нет… как это – ни за что?

– А за что?

Вряд ли этот короткий вопрос мог передать степень ее удивления, но ничего иного в голову не пришло.

Габриель долго не отвечал.

– Хорошо… я скажу. Я скажу тебе за что. Если девушка, которую я люблю, скажет, что и она меня любит…