Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 86)

Но тут случилось неожиданное: дервиш повернул к ней голову и посмотрел на нее. Гертруд сделала шаг назад. Ее словно толкнули в грудь – такая сила была в этом одновременно спокойном и страдальческом взгляде.

Не меньше минуты он не сводил с нее глаз. А потом протянул руку для поцелуя – точно так, как протягивал своим дергающимся последователям.

И она поцеловала эту руку.

Тогда он кивнул и знаком показал: теперь уходи. Не мешай мне.

Гертруд послушно повернулась и начала медленно спускаться. Она увидела в этом жесте огромный смысл. Будто Он сказал ей: ты служила Мне верно, но Я даю тебе свободу. Живи на земле, живи для твоих ближних.

Гертруд дошла до колонии почти бессознательно. Колдовство понемногу начало проходить.

– Я знаю, что он не Иисус. Я не верю, что он Иисус.

Подумала и повторила:

– Я не верю, что он Иисус.

Но даже то, что она опять его видела, произвело в ней большие перемены. Хотя бы потому, что он так похож на Спасителя, что вызвал в ее измученном сознании Его образ. Теперь ей казалось, что каждый камушек, каждая песчинка в этой стране пронизаны Его учением, что даже невероятное изобилие цветов вызвано счастьем Его присутствия.

Она вернулась в колонию и, не заходя в свою комнату, пошла к Ингмару.

– Я поеду с тобой, Ингмар.

Ингмар глубоко вздохнул. Потом еще раз – любой бы заметил, какое облегчение доставили ему ее слова.

Он взял ее руку в обе ладони и осторожно сжал.

– Наконец-то и мне Господь оказал милость.

Мы увидимся!

Среди шведов-колонистов царила невиданная ранее суета. Работа на виноградниках и на полях замерла, детей освободили от занятий в школе.

Осталось всего два дня до отъезда Ингмара и Гертруд, и шведские крестьяне спешили приготовить подарки оставшимся дома соотечественникам.

Как же не послать что-то на память школьным приятелям? Или старым друзьям, сохранившим верность, которую уже смело можно назвать пожизненной? Старые обиды, ссоры – все забыто. Забыто, какие горькие слова пришлось выслушать, пока они готовились к паломничеству, пока собирались следовать Божьему, как все были уверены, повелению. Забыто, с какой яростью и даже злобой отвергали они советы стариков, как не желали слушать никакие уговоры. Все забыто – отчего же теперь не порадовать родителей и любимых, пастора и учителя – людей, воспитавших их и давших образование?

Юнг Бьорн и Кольос Гуннар весь день, неловко удерживая ручку заскорузлыми пальцами, писали письма друзьям. Габриель точил на станке маленькие кофейные чашечки из оливкового дерева. Кто-нибудь все время останавливался у него за спиной, смотрел и одобрительно кивал головой.

– Текстура – что надо. В наших краях такой не найти.

Карин Ингмарсдоттер подбирала фотографии и открытки и рассовывала их по конвертам. Гефсиманский сад, храм Гроба Господня, внушительный дом колонии, просторный зал, где они собираются на молитву.

А дети клеили рамки для фотографий и рисовали тушью на пластинках оливкового же дерева – их научили этому в американской школе.

Мерта Ингмарсдоттер разрезáла сотканную ею же льняную ткань на прямоугольные куски, аккуратно подгибала и обметывала края полотенец и салфеток и улыбалась: пусть они там знают – не разучилась, не разучилась. Хоть и уехала на край света, в далекий Иерусалим, не разучилась ткать прочную, красивую ткань, которую не стыдно показать и требовательным односельчанкам.

А жена Исраеля Тумассона замесила тесто для сухих коричных печений, мало того, решила испечь торт и теперь поминутно заглядывала в духовку. Торт, конечно, вряд ли доедет до Даларны; но почему бы не подсластить жизнь Гертруд и Ингмару во время долгого путешествия? А к печеньям пусть даже не притрагиваются; эти невесомые темно-золотистые сердечки могут лежать хоть год, ничего с ними не сделается. Это не для них. Пусть передадут Попрошайке Лене на полуразвалившемся хуторе Микельмюра, той, что не поленилась вымыть и причесать детей в честь их отъезда. И, само собой, Эве Гуннарсдоттер, которая когда-то принадлежала к их секте, но, как ни старалась, не услышала глас Божий, зовущий в Иерусалим.

Когда все посылки, пакеты и пакетики были готовы, снесли их в комнату Гертруд, а она, аккуратно прилаживая один к другому, уложила их в большой кофр.

Тут, конечно, забавно вот что: если бы Гертруд родилась в другом приходе, ей ни за что бы не удалось доставить бесчисленные подарки тем, кому нужно. Потому что адреса сплошь и рядом были довольно загадочны, во всяком случае для постороннего. Даже Гертруд пришлось задумываться, читая что-нибудь вроде: «Францу у развилки» или «Эрику, который два года назад служил у судьи». Или вовсе уж загадочное: «Лизе, той, что была сестрой Пера Ларссона». Что ж она, за эти два года перестала быть сестрой, что ли? И с трудом вспомнила, кто такой этот самый Пер Ларссон.

Большой пакет принес сын Юнга Бьорна Гуннар. Он был адресован «Карин, той, что сидела со мной на одной парте, той, которая в лесу как дома». Фамилию Гуннар забыл, но для этой самой соседки по парте сшил пару туфель из лакированной кожи. На высоких, изящно изогнутых каблучках – пик сапожного мастерства, превзошедший все, что было достигнуто сапожниками-колонистами. И, передавая пакет Гертруд, сказал:

– И напомни: она обещала ко мне приехать!

А бывшие зажиточные хуторяне осаждали Ингмара письмами и важными поручениями.

– Сходи к пастору, и к учителю, и к заседателю. Расскажи: собственными глазами видел. Все у нас хорошо. И живем мы не в землянках, а в большом красивом доме, и работа есть, и голодать не приходится – хорошая, одним словом, жизнь. Хорошая, достойная жизнь.

Габриель нашел раненого Ингмара в долине Иосафата, и старая дружба разгорелась новым, еще более жарким пламенем. Каждую свободную минуту Габриель старался забежать к Ингмару – того на время болезни поместили в отдельную, называемую гостевой, комнату. Но с того дня, как Гертруд вернулась с Масличной горы и объявила о своем решении ехать с Ингмаром, он не появлялся. Ингмар много раз спрашивал, просил его найти, но – удивительная история! – Габриель словно в воду канул.

Шел день за днем, и Ингмаром все более овладевало беспокойство. Поначалу, когда он только узнал о согласии Гертруд, он был почти счастлив. Наконец-то ему удастся увезти Гертруд из этой негостеприимной, опасной Палестины. Но с каждым часом он все сильнее тосковал по своей жене. Весь его план, поначалу казавшийся не только хитроумным, но и единственно правильным, трещал по швам. Иной раз Ингмар с трудом сдерживался, чтобы не посвятить Гертруд в истинное положение дел, но каждый раз что-то мешало. Какие-то соображения – а какие именно, он вряд ли и сам мог толком объяснить. Если мы попробуем понять ход его мыслей, причина, скорее всего, вот какая: боялся. Вот расскажу Гертруд, что люблю другую, и она моментально откажется меня сопровождать. А сама Гертруд? Ему никак не удавалось вычислить: по-прежнему ли Гертруд его любит? А может, кого-то другого? Может быть, Габриеля? Иногда казалось, что да, вполне возможно, но в конце концов Ингмар пришел к иному выводу. Гертруд любит другого – это несомненно. Но не Габриеля, а того, кого ходила встречать на Масличную гору. Каждый день на рассвете. Но разочарование, когда он показал ей танцующих дервишей, было так велико, что вполне возможно: теперь и эта любовь поблекла, и вспыхнула старая. Она вполне могла опять полюбить Ингмара. Почему бы нет? И если это так, то его долг жениться на ней и постараться сделать счастливой. Все же лучше, чем жить в постоянной тоске по той, кто никогда не захочет ему принадлежать.

Вот в такой внутренней борьбе и протекали последние его дни в колонии. Решение казалось самым разумным и порядочным, но внутренний протест зрел с каждым днем. Он сидел с повязкой на глазах и в этой искусственно созданной темноте постоянно видел перед собой Барбру. Жену. Пока еще жену.

Только она, это же ясно. Любой поймет: она предназначена мне, а я ей. Наверное, потому, что я хочу быть таким же благородным, как мой отец. Он же встретил мать у тюрьмы и привел в дом, не стал слушать, что ему талдычили со всех сторон. И точно так же следует сделать и ему. Отец, Большой Ингмар, вернул мать из тюрьмы, а он вернет Гертруд из Иерусалима. Вроде бы все как и быть должно, но загвоздка в том, что я – не отец. Господь не наградил меня таким верным сердцем, какое было у отца.

И в этот же день, ближе к вечеру, явился Габриель. Вошел и остановился у дверей, будто хотел показать, что готов уйти в любой момент.

– Говорят, ты про меня спрашивал.

– Да. Спрашивал. Мне скоро в дорогу.

– Знаю. И знаю, что все решено.

Ингмар с повязкой на глазах не мог видеть выражения лица друга, но повернулся в его сторону и слегка наклонил голову вперед, будто старался его увидеть.

– Ты спешишь куда-то?

– Да… куча дел, понимаешь. – Габриель попятился к двери.

– Погоди. Хочу тебя кое о чем попросить.

Габриель замер.

– Говори.

– А ты будешь сильно против, Габриель, если я попрошу тебя поехать с нами? На месяц или два? Представь только, как обрадуется отец.

– Интересно – как это пришла тебе в голову такая странная мысль?

– Если надумаешь – оплачу путешествие.

– Вот даже как…

– Да… очень хочу доставить Хёку Матсу радость – увидеть сына перед смертью.