Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 85)
Один из них внезапно бросился ему в ноги. Ингмар от неожиданности споткнулся, грохнулся на землю и в ту же секунду почувствовал невыносимую боль в глазу. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой – настолько парализовала его эта боль. Смутно отмечал, как его придавили к земле, как связали, но сделать ничего не мог: он был совершенно уверен – пришел конец.
А Габриель шел своей дорогой и думал про Ингмара. Сначала он шел очень быстро, во что бы то ни стало хотел добраться до места раньше земляка. Потом сбавил шаг и мрачно усмехнулся.
Как ни торопись, все равно Ингмара не обгонишь. Никогда не видел человека, который был бы так успешен во всем, что бы ни затеял. Задумает что-то – из кожи выпрыгнет, а добьется своего. И как ни трепыхайся, все равно увезет Гертруд в Даларну. Ничего с этим не сделаешь. Всего-то полгода он тут – и вся колония пляшет под его дудку.
В таком подавленном расположении духа Габриель поднялся на Масличную гору и очень удивился, даже растерялся: Ингмара не было. Вот это да! Он удовлетворенно потер руки и приступил к работе.
Хоть раз в жизни сообразит, что был неправ.
Уже рассвело, а Ингмара все не было. Удивление и радость победы сменились беспокойством. Габриель подумал немного, вытер руки и начал спускаться с горы – надо же понять, в чем дело.
Определенно, с Ингмаром что-то нечисто. Не могу сказать, чтобы он мне так уж нравился, скорее наоборот. Но вот случись с ним что-то… не дай Бог.
Габриель спустился в долину Иосафата и почти сразу нашел Ингмара. Тот неподвижно лежал между могилами, но, заслышав шаги, поднял голову.
– Ингмар, – шелестящим шепотом произнес Габриель. – Что с тобой? Ты ранен? – И сразу заметил: глаза закрыты, но на одном и без того тяжелое веко совсем отекло, и из-под него на щеку сочится кровь.
– Подрался… с этими… с осквернителями могил, чтоб их… Один мне подножку, что ли, подставил… упал я, а он мне… ножом ткнул в глаз.
Габриель начал трясущимися рукам развязывать веревки.
– Как тебя угораздило угодить в драку?
– Шел… услышал, как копают.
– И, конечно, этого ты вынести не мог?
– Нет, – тихо подтвердил Ингмар. – Не мог.
– Какой ты молодец!
– Дурак я, а не молодец. Удержаться не мог. Головой надо думать.
Габриель тихо заплакал.
– Нам всем должно быть стыдно, – прошептал он. – Тебя нельзя не любить, Ингмар. Как ни сопротивляйся, ничего не выйдет. Нельзя не любить.
На Масличной горе
Лечение Ингмара взял на себя доктор из большой английской глазной клиники. Он каждый день приходил в колонию, осматривал глаз, менял повязку. К сожалению, вывод его был неутешительным: глаз безвозвратно потерян. Ингмар никогда не сможет им видеть. Но рана заживала быстро и поначалу без осложнений. Вскоре Ингмар был уже на ногах.
Но как-то утром доктор заметил, что и со здоровым глазом что-то не так. Белок покраснел, веки отекли. Доктор не скрывал беспокойства, и тут уж вывод его был однозначен: Ингмару следует уехать из Палестины как можно скорее.
– Вероятно, вы заразились характерной для этих мест глазной болезнью. Я, конечно, сделаю все, что могу, но организм ваш ослаблен, а здесь сам воздух полон заразы. Останетесь – не ждите ничего хорошего. Пару недель – и можете ослепнуть совсем.
В колонии пригорюнились. Не только многочисленная родня Ингмара, но и другие. Говорили, какую огромную услугу оказал колонии Ингмар Ингмарссон, когда вовлек всех в работу, когда доказал, что нет ничего более правильного, а может, и богоугодного, чем зарабатывать свой хлеб самим.
Ингмар выслушал все доводы молча. Уже решили, что он согласен, но тут Ингмар, не открывая глаз, сказал:
– Это же не так, чтоб уж точно.
– Что, Ингмар? – не поняла миссис Гордон.
– Ну… останусь – значит, ослепну. Может, и не ослепну.
Миссис Гордон удивленно оглянулась на собравшихся колонистов.
– Что вы хотите сказать, Ингмар?
– Хочу сказать – не сделал еще. Еще не сделал дела, за каким приехал.
– Вы хотите сказать, что никуда не поедете? – Миссис Гордон не поверила своим ушам.
– Как же я поеду? Дело-то не сделано. Я так не привык. Задумал – сделай.
Если кто-то еще не понял, самое время напомнить: за последнее время миссис Гордон совершенно поменяла свое мнение и теперь ценила Ингмара Ингмарссона едва ли не больше других колонистов. И потому не раздумывая пошла к Гертруд.
– Ингмар остается, – сказала она без предисловий. – Но… ему грозит полная слепота. Ты знаешь, из-за кого он не хочет ехать? Если…
– Да, – ответила Гертруд. – Знаю.
И посмотрела на миссис Гордон такими глазами, что та не стала продолжать. С одной стороны, миссис Гордон не могла нарушать принятые в колонии правила, с другой… а с другой, Гертруд прекрасно понимала: ради Ингмара та простит ей любое решение.
После миссис Гордон к Гертруд приходили делегациями. Никто, ни один человек не решился сказать напрямую: ты должна ехать с ним. Нет – шведские хуторяне наперебой восхищались героем, отважно бросившимся защищать покой усопших в Иосафатской долине.
– Да… – говорили они. – Старые дубы плохих побегов не дают. Большая беда, если он ослепнет.
– Я все время смотрел на Ингмара, пока шел тот аукцион, – сказал Юнг Бьорн. – Скажу тебе вот что: если бы и ты его тогда видела, не злилась бы на него.
А что Гертруд? А Гертруд казалось, что она во сне. Все знают, бывают такие сны: надо бежать, а не можешь сдвинуться с места. Она очень хотел помочь Ингмару, но где взять силы, чтобы сказать ему прямо и честно: я тебя уже не люблю, Ингмар. Сказать можно – а если он и впрямь ослепнет? Всю жизнь будет себя винить.
Вечером она вышла во двор колонии. Встала под огромной смоковницей и зажмурилась. Где взять силы, чтобы принять решение?
– Так бывает. – Она вздрогнула и открыла глаза. Рядом стоял Габриель. – Бывает, люди радуются своему несчастью и горюют от счастья.
Гертруд испуганно уставилась на него. Она промолчала, но он понял и без слов.
Неужели и ты пришел меня мучить? – вот что хотела сказать Гертруд.
Габриель прикусил губу, но все же решился и высказал то, что собирался.
– Если любишь девушку, боишься ее потерять. А больше всего боишься ее потерять не в буквальном смысле, а потому, что у нее холодное сердце и она не умеет прощать.
Габриель произнес эти жестокие слова очень мягко, почти нежно. Гертруд не рассердилась. Хотела что-то сказать, но вместо этого заплакала. Вспомнила, как когда-то, давным-давно, ей приснилось, что она по требованию колдуньи выколола Ингмару глаза. И вот, пожалуйста: оказывается, у меня и в самом деле холодное и жестокое сердце, оказывается, я зла и мстительна. Из-за меня Ингмар может и в самом деле ослепнуть и оставшуюся жизнь прожить в холоде и мраке, беспомощный и несчастный.
Гертруд ужасно огорчилась этой мысли, но решимости не прибавилось. Всю ночь девушка не спала, но так ничего и не надумала.
Утром она встала раньше всех и побежала на Масличную гору. С тех пор как посмотрела на танцующего дервиша, которого приняла за Иисуса, она там не была. А сейчас будто кто-то за руку потянул: ей показалось, что именно там, на рассвете и в одиночестве, она сможет найти правильное решение.
Нерешительность – вот что мучило ее больше всего. Она знала, как должна поступить, но воля ее была словно парализована.
Вспомнила: как-то она видела черного стрижа. Он почему-то упал на землю, лежал и бил крыльями по песку, а взлететь не мог. Стрижи, как известно, не взлетают с равнины, им нужно много воздуха под крыльями, и они вьют гнезда на склонах гор. Чтобы полететь, им нужно сначала упасть. Вот так и она: хлопает крыльями, а взлететь ни в какую.
Гертруд дошла до своего любимого места, откуда лучше всего смотреть на медленный и торжественный восход солнца, – и, к своему удивлению, обнаружила, что она не одна. Дервиш, которого она приняла за Иисуса, тоже был там. Сидел скрестив ноги. Его огромные траурные глаза были устремлены на город Иерусалим.
Гертруд, конечно, не забыла, кто этот человек – бедный дервиш, странствующий монах, вся высокая духовность которого заключается в искусстве доведения своих последователей до полного исступления. Но сейчас это был другой человек: темные круги вокруг глаз и такое глубокое и искреннее страдание на лице, что она вздрогнула.
Она замерла, на всякий случай молитвенно сцепила руки и исподтишка наблюдала за дервишем.
Может быть, это сон? Или видение? Нет-нет, ничего похожего. Только невероятное сходство. Теперь она не сомневалась: перед ней человек, отмеченный печатью Бога.
Если бы он только открылся людям, все бы немедленно поняли, каких глубин сакрального знания он достиг. Наверняка способен повелевать ветрами и штормами, наверняка сейчас беседует с Богом, наверняка его посещают мысли такой недостижимой высоты, о какой простым смертным даже мечтать нечего.
Если бы я была неизлечимо больна, вдруг пришло ей в голову, наверняка бы выздоровела – достаточно просто постоять рядом с человеком такой пронзительной святости. Она стояла довольно долго. Ей казалось совершенно естественным, что он не обращает на нее никакого внимания. С чего бы?