Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 83)
– А что он, собственно, замышлял? – спросил кто-то из колонистов.
– Никто не знает… – пожал плечами другой. – А теперь и не узнаем.
– Уничтожить нас хотел, вот что он замышлял.
– Уничтожить! Легко сказать… это как?
– Говорю же – никто не знает.
– И не узнает теперь. Как узнать?
– Умер – значит, умер, – подвел итог Ингмар. – Все к лучшему.
– «Умер – к лучшему»… – повторил Бьорн. – Да так и про святых можно сказать.
Необычность события обсуждали весь день. И не только обсуждали: несколько раз собирались в зале помолиться, попеть псалмы. Ежедневные заботы отступили на второй план. Смерть, конечно, всегда накладывает отпечаток таинственности и печали, но возбуждение и радость пересиливали: подумать только, сам Господь не поленился их защитить!
В течение дня многие обратили внимание: вокруг дома колонии собираются, по одному, по два, русские пилигримы. Стоят и молча смотрят на дом. Родилось еще одно предположение: должно быть, стоят и ждут знака Головина. Хотят напасть на колонию и всех разогнать. Но нет – пилигримы исчезли так же незаметно и тихо, как появились.
Остаток дня прошел без событий, о которых стоило бы упомянуть.
Вечером миссис Гордон пришла навестить Ингмара Ингмарссона. Тот лежал в постели с туго перевязанным коленом.
Горячо поблагодарила за помощь. Ему даже показалось, что она смотрит на него с удивлением и восхищением.
Ингмар спросил, удалось ли разузнать, что замышляли Головин с консулом.
– Понемногу проясняется. Они собирались похитить миссис Хант, мою лучшую подругу. Она с нами со дня основания. У миссис Хант в Америке брат, который так и не смог примириться с ее решением. Он как раз сейчас приехал в Иерусалим – решил сделать последнюю попытку ее вернуть. Не знаю, обратили ли вы внимание – он, оказывается, уже приходил ее уговаривать. Она категорически отказалась. И тогда он решил ее похитить. Попросил о помощи консула, а тот подкупил Головина. Головину поручили выманить миссис Хант из колонии. А там ее бы схватили и увезли. В колонии сказали бы – такая беда, миссис Хант сошла с ума, ее куда-то там поместили для лечения… что-то в этом роде, не знаю, что они собрались наплести. Что-то такое, чтобы никто не удивлялся ее отсутствию. К тому же еще и вот что: ее брат был уверен – стоит разлучить сестру со мной, главной злодейкой, она тут же прислушается к его доводам и последует за ним. – Миссис Гордон грустно улыбнулась.
– Что ж… очень возможно, – подумав, сказал Ингмар. – Очень возможно, что так оно и было. Но что консул имел в виду? Он же сказал, что собирается вообще покончить с этой, как он выразился, язвой? Не только кого-то похитить?
– Консул знал, что говорит. Миссис Хант единственная из нас располагает большим богатством. Ее брату удалось договориться с банком и временно заморозить ее счета, и мы жили на те гроши, что были у остальных. Экономили, на чем могли. Но в последнее время у банкира миссис Хант уже не было даже формальных причин отказывать ей в выплатах. Он перевел ей значительную сумму, и непосредственная опасность, как нам казалось, миновала. Но только казалось: они решились на отчаянный шаг. Решили похитить миссис Хант. Если бы это удалось, нам бы пришел конец. Так бы все и было. Мы были бы вынуждены распустить колонию, если бы не вы, мистер Ингмарссон. Бог послал вас, и вы нас спасли.
– Значит, Головин и в самом деле предатель, – по тону Ингмара Ингмарссона можно было предположить, что у него еще оставались какие-то сомнения.
– Нам грозила большая опасность, – очень серьезно произнесла миссис Гордон. – Головин придумал хитрый план. А вдруг миссис Хант откажется покинуть колонию? Он предусмотрел и это. Подговорил своих соотечественников: дескать, эти негодяи удерживают пожилую даму против ее воли, и единственный выход – штурмовать колонию и освободить несчастную пленницу. Ко мне уже приходили русские, спрашивали про Головина. Я, конечно, рассказала им обстоятельства его смерти. Если бы вы их видели, мистер Ингмарссон! Они были в ужасе, когда поняли, что мы тут никого не удерживаем, а Головин – самый обычный предатель, за деньги готовый предать людей, оказавших ему гостеприимство. Они все поняли. Никакого вреда от этих людей ждать не следует.
Ингмар задумался.
– Похоже, Господь и впрямь хочет, чтобы в Иерусалиме была такая самаритянская колония.
– Господин Ингмар Ингмарссон, – торжественно произнесла миссис Гордон. – Для меня было бы огромной радостью хоть как-то отблагодарить вас за ваш подвиг. Скажите, чего бы вы хотели, я выполню вашу просьбу.
Думаю, никто из моих читателей не сомневается: миссис Гордон прекрасно знала, чего хочет шведский хуторянин Ингмар Ингмарссон, и, не сложись так обстоятельства, ни за что не стала бы его в этом поддерживать. Но обстоятельства сложились именно так, как сложились, и мы ее готовы понять. Миссис Гордон никогда не сомневалась: один из самых страшных и непростительных грехов – неблагодарность.
Ингмар поторопился прикрыть глаза. Не размышлять же с открытыми глазами.
– Только обещайте, что не обидитесь, – сказал он.
– Не волнуйтесь, – улыбнулась миссис Гордон. – Терпения мне не занимать.
– Тут, значит, вот что… дело, по которому я приехал в Иерусалим, быстро не сделаешь. А без работы сидеть – хуже нет наказания. Привычка, знаете, вторая натура.
Миссис Гордон кивнула – она его очень хорошо понимала.
– Так уж если хотите для меня что-то сделать, так что ж… Дело, конечно, немаленькое. Я бы взялся работать на мельнице Барам-паши. Я-то ведь никаких таких клятв не давал, чтобы за работу денег не брать. А тут как раз дело по душе.
Миссис Гордон пристально поглядела на Ингмара, желая понять выражение его глаз, но разве высмотришь что-то под полузакрытыми веками? И по лицу ничего не прочитать.
Она, конечно, очень удивилась – ожидала совсем другого. Но предложение Ингмара почему-то пришлось ей по душе.
– Не вижу причин, чтобы не пойти вам навстречу, – сказала она. – К тому же для нас немаловажно доставить удовольствие Барам-паше.
– Я так и думал, что вы согласитесь.
Ингмар проникновенно поблагодарил миссис Гордон. Они попрощались очень довольные друг другом, и она ушла.
Бой Ингмара
Итак, Ингмар занялся мельницей Барам-паши. Стал главным мукомолом. Но надо отдать справедливость колонистам – то один, то другой приходили на помощь.
Издавна известно: любая мельница таит в себе что-то притягательное. Очень скоро колонисты поняли: достаточно просидеть хоть один день под громыхание работающих жерновов – и ты словно околдован.
Ну что значит – околдован? Никакого колдовства, конечно, нет. Какое там колдовство? Но каждый, кто послушает глухой, монотонный шум, начинает явственно различать:
И у любого, до кого дойдет смысл этих угаданных слов, появляется непреодолимое желание: тоже зарабатывать на хлеб
Неизбежно начинает думать: а я-то на что гожусь, если не могу ничего сделать, чтобы поддержать существование любимой колонии?
А те, кто хотя бы пару дней поработал на мельнице, только и говорят, что о пустой и бесплодной, никем не обрабатываемой земле в этой удивительной стране под названием Палестина. О голых холмах, где давно пора высадить леса, о заброшенных виноградниках, мечтающих о заботливых руках человека.
И через пару недель после того, как закрутились неутомимые жернова, шведские крестьяне не выдержали: взяли в аренду кусок земли в Саронской степи и принялись за дело. А вскоре очередь дошла и до виноградников на Масличной горе.
Дальше – больше; начали строить систему полива в ближайшей долине. Дело серьезное и непростое.
Поглядев на шведов, включились и американцы. Кто-то начал работать в школах, другие купили фотографическую камеру и ездили с ней по окрестностям, делали снимки, которые превращались в открытки и прекрасно расходились среди паломников и многочисленных путешественников, желающих сохранить память о Святой земле. А еще организовали в одном из многочисленных подсобных помещений маленькую золотобитную мастерскую.
Может быть, вы думаете, что мисс Янг долго размышляла над предложением Ахмеда-эффенди? Ошибаетесь. Она без промедлений возглавила мусульманскую девичью школу. Там же нашлась работа и для шведских девушек: кому еще, как не им, проведшим за рукоделием все детские и юношеские годы, научить юных магометанок шитью и вязанию!
К осени колония больше напоминала муравейник, где все до единого были заняты каким-то делом. Ну, может быть, не все до единого, но почти все.
И не удивительно ли: за все лето никто не заболел, никто не умер, никто не жаловался на ужасные иерусалимские нравы и на якобы воцарившиеся в Святом граде зло и несправедливость.
Все были счастливы, все – опять же, может, и не все поголовно, но почти все – привязались к колонии еще сильнее. Строили планы, придумывали новые затеи – подумайте только, оказывается, для полного счастья только этого им и не хватало! И теперь уже не было сомнений: это воля Господня. Они должны сами зарабатывать свой хлеб.