Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 82)
– И что ему на это ответили?
– И гадать нечего. Сказали, да, конечно, о мельнице позаботимся, но заработка нам никакого не надо.
– И были совершенно правы.
– А вот тут не скажу – правы или неправы. Барам-паша-то знаете что сказал? Говорит – ах так, тогда никакой вам мельницы не будет. Нечего приучать людей, что можно все иметь и ничего не давать взамен. И еще сказал – другие мельники начнут жаловаться на него, Барам-пашу, султану. Дескать, разоряет нас твой градоначальник, владыка мира.
Миссис Гордон молчала.
– Так что ничего из затеи с мельницей не вышло, – продолжил Ингмар. – Ну как ничего… не то чтобы совсем ничего. Колония кое-каким хлебом обзавелась, и то хорошо. Но о чем тут думать? Не зарабатывать – значит, не зарабатывать. Раз решили.
И опять ни слова не сказала миссис Гордон.
– А еще что случилось? – все же спросила она после долгого молчания. Захотела перевести разговор на другие рельсы.
– Ну, еще эта история с мисс Янг и школой. Тоже не слышали?
– Нет.
– А тут, значит, вот что. Ахмед-эффенди, слышали, наверное, он главный по всем магометанским школам в Иерусалиме, вдруг объявился в колонии. Говорит, есть у них школа для девочек. Больше ста девчушек приходят каждый день покричать и подраться. Мимо проходишь – будто шторм на Средиземном море в Яффо. А учительницы… не знаю, говорит, умеют ли они сами читать и писать, но знаю: научить чему-то детей они точно не могут. Я, говорит Ахмед-эффенди, сам не могу туда пойти, и ни один учитель-мужчина тоже не может. Религия запрещает. И ничего, говорит, в голову мне не приходит, кроме как просить мисс Янг взяться за преподавание. Я знаю, она прекрасно образованна, свободно говорит по-арабски. Пусть просит любое жалованье – не откажу.
– А эта история чем закончилась? – спросила миссис Гордон.
– Тем же, что и с мельницей. С радостью возьмусь, – это, значит, мисс Янг говорит, – с большой, говорит, радостью. Девочкам нужно образование. Только, говорит, никакого жалованья мне не нужно. А Ахмед-эффенди даже красный весь сделался. Я, говорит, да что там говорит – чуть не кричит, я привык платить, кто на меня работает. Человек я гордый и подачек не принимаю. Но мисс Янг стоит на своем – принципы, миссия и все такое. Ну и ушел он несолоно хлебавши. Да еще мисс Янг обругал – по твоей вине, дескать, несчастные девчушки останутся без образования.
Миссис Гордон помолчала.
– Я ясно чувствую, мистер Ингмарссон, хоть вы и не высказываетесь, но убеждены, что действия колонистов и в том и в другом случае были неправильными и даже вредными. Ну что ж. Всегда интересно выслушать мнение мудрого человека. И мне хотелось бы узнать, что вы вообще думаете об установлениях нашей колонии. О принятом нами стиле жизни.
Ингмар размышлял довольно долго. И наконец сказал вот что:
– Не думаю, что принятый этот… как вы сказали?
– Стиль жизни.
– Вот-вот. Вы уверены, что ваш стиль обязывает жить в нищете? Это еще что за стиль – голодать и ходить в обносках? Кому от этого лучше? Всеобщее благо – это, конечно, да. Это хорошо – всеобщее благо, что ж плохого? Но кто думает о всеобщем благе на голодный желудок? О горбушке хлеба он думает, вот о чем.
– Вы имеете в виду, что мы могли бы этого избежать?
– Еще бы не могли… пусть получают справедливое жалованье за работу. Думаю, и всеобщего блага будет побольше, если благодетель наестся досыта.
Миссис Гордон покраснела и резко повернулась к собеседнику.
– Я управляю этой колонией шестнадцать лет, и все эти шестнадцать лет мы прожили в мире, согласии и единении. Вы же здесь без году неделя. Не думаю, что новичку уместно предлагать что-то менять в нашем укладе.
– Вот видите, вы на меня рассердились. А ведь сами же просили рассказать, как и что.
– Я понимаю – намерения у вас самые благие. – Миссис Гордон немного устыдилась своей резкости. – К тому же должна сказать: денег у нас вполне достаточно. Дело в том, что кто-то посылает фальшивые сведения в наши банки в Америке и они задерживают выплаты. Уверена – очень скоро все станет на свои места.
– Вот это меня радует. Но дома, в Даларне, мы вот как считаем: надеяться на рабочие руки надежнее, чем на банковские счета.
Ничего на это не сказала миссис Гордон. Но вид у нее был такой, что Ингмар сообразил: лучше держать язык за зубами.
Довольно долго ехали, не произнося ни слова. Молчание нарушила миссис Гордон.
– Наверняка у вас есть и еще какие-то замечания, мистер Ингмарссон. Не может быть, чтобы вам все нравилось – ну, за исключением того, о чем мы говорили.
На этот раз Ингмар Ингмарссон не торопился с ответом.
– Думаю, вы не должны допускать, чтобы про вас распространяли грязные сплетни.
– И как же, интересно, мы можем этому помешать?
– Мне кажется вот что: все эти разговоры идут от того, что вы хотите казаться святыми. Чересчур святыми. Все кончится, если вы не будете стараться отличаться от других во всем, чего ни коснись. К примеру, почему бы вам не разрешить молодым людям жениться, если они любят друг друга?
К его удивлению, миссис Гордон не отвергла сразу его предложение. И вроде бы не рассердилась; во всяком случае, не так, как когда речь шла о деньгах.
– Вы не первый, кто мне это говорит. Но кого ни спросите в колонии, любой скажет: мы здесь для того, чтобы вести чистую и безгрешную жизнь. Это наш выбор и наш долг самим себе.
– Это да, – подтвердил Ингмарссон. – Что да, то да. Долг – это да.
– Если мы должны что-то изменить, Господь даст нам знак. Даже не сомневайтесь.
Уже в девять часов утра миссис Гордон была в колонии. Последние полчаса она не находила себе места от беспокойства. Увидела большой дом и вздохнула с облегчением. Возможно, опасалась, что некий злой дух, джинн, который постоянно фигурирует в восточных сказках, сгреб ее детище в охапку и утащил в неизвестные края.
Еще на подъезде они услышали, как в доме поют псалмы.
– Пока, как видите, все как обычно, – улыбнулась миссис Гордон Ингмару. Коляска остановилась у главного входа. – Все собрались на утреннюю молитву.
Ингмар хотел было войти, но она сделал предостерегающий знак рукой: не надо мешать. Они обошли дом. Миссис Гордон достала ключ и открыла запасной выход. Ингмар еле шел: колено не только болело все сильнее – теперь оно еще и отказывалось сгибаться. Миссис Гордон пришлось взять его за талию и довести до скамейки.
– Идите и проверьте, все ли в порядке, – прошептал Ингмар. Фраза прозвучала как подавленный стон.
– Прежде всего надо туго перевязать ваше колено, иначе может пострадать сустав. Самое время. Куда торопиться? Вы же сами слышите – все как всегда. Поют псалмы.
– Нет, – твердо сказал Ингмар. – Колено подождет. Идите и узнайте, все ли в порядке.
Она пожала плечами, поднялась по ступенькам крыльца. Потом, очевидно, прошла через сени и открыла дверь в зал собраний. Ингмар услышал, как миссис Гордон открыла дверь. Раздался странный крик, и все стихло. Дверь закрылась.
Прошло не меньше, а скорее больше пяти минут. Дверь в зал собраний распахнулась, и показались четверо мужчин. Они несли пятого за руки и за ноги. Молча спустились по крыльцу. Прошли совсем близко, и Ингмар успел разглядеть лицо: Головин.
– Куда вы его несете?
– В наш морг. Он мертв.
Ингмар вскочил, даже не заметив резкой боли в колене.
– Как – мертв? Кто его убил?
– Никто к нему и пальцем не прикоснулся.
– Так почему он умер? – спросил потрясенный Ингмар.
– Успокойся, сейчас расскажу. – Юнг Бьорн положил ему руку на плечо. – Тут, значит, вот что. Только закончили мы молитву, поднимается этот самый Головин. У меня, говорит, для вас радостное известие. Очень, говорит, замечательная новость. А дальше ничего не сказал, потому что открылась дверь и на пороге появилась миссис Гордон. Он как увидел ее, аж посерел, лицо сделалось как зола. Поначалу не шевелился, но, как только она к нему стала приближаться, отступил на пару шагов и лицо руками закрыл. До того странно это было, что и мы все повставали – что ж это, думаем, происходит? А он вроде в себя пришел, кулаки сжал и вдохнул этак, со свистом, в зале аж воздуха меньше стало. И вид у него такой… губы трясутся, глаза закатились – видно, что помирает от страха. Кричит: как вы сюда попали? А она ему спокойно так: мне Господь помог. А у него ноги подламываются. Трясется весь. Знаю, кричит, знаю, кто вас послал! И представь, она ему, спокойно так: и я, говорит, знаю, кто тебя послал. Сатана.
Он отвернулся так, будто она ему в глаза фонарем посветила. И попятился. А миссис Гордон будто наступает на него, руку вытянула и показывает пальцем: вижу, говорит, кто у тебя за спиной. Сатана! А голос страшный, и громко так, я даже и не слыхал, чтобы у нее такой страшный голос был. Сатана, кричит, у тебя за спиной!
И мы-то, мы-то! Ведь и мы увидели: сатана. Вон он, у Головина за спиной. И тоже давай кричать: сатана! Сатана!
Головин пошел к выходу. Никто его пальцем не тронул, а он идет и будто мяучит, да так отчаянно, будто кто в него выстрелил или ножом пырнул. Дошел до двери, а мы так и орем: сатана! Сатана! И надо же: открыл дверь и свалился. Ничком, рухнул, как дерево, будто кто его в спину пнул. Мы, значит, подбежали, а он мертвый. Мертвее некуда.
– Заслужил, – буркнул Ингмар. – Потому что предатель.
– Заслужил, заслужил, – наперебой подхватили колонисты.