Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 79)

– А что Он на это ответит?

– А на это Он не ответит ничего. Повторит еще раз, будто и не слышал: хотите войти в Царство Небесное, будьте как дети. А я скажу Ему еще раз: Спаситель, мы любим всех людей – точно как дети. Мы не делаем различий между евреем и армянином, турком и бедуином, белыми и черными. Мы любим ученых и неграмотных, высоких и низких, помогаем и христианам, и магометанам, и евреям. Разве мы не как дети? Разве не заслужили мы Царство небесное?

– А Он что? А на это-то Иисус что ответит? – нетерпеливо спросила Гертруд.

– Ничего. И на это Он тоже ничего не ответит. Помолчит и опять: не будете детьми, не войдете в Мое Царство. И только тогда пойму я, что Он имеет в виду. И скажу: Господи, даже в этом я стал как ребенок. Моя любимая стала мне как сестра и как подруга по играм. Мы ходим и вместе рвем цветы. Разве я не…

Габриель внезапно замолчал. Он произнес эти слова и понял: он лжет. Ему показалось, что Иисус и в самом деле сидит рядом, смотрит ему в глаза и наверняка видит, как в душе его поднимается и растет любовь и рвет его душу на куски, как дикий зверь, потому что он пытается отрицать правду, не хочет признаться – ни себе, ни той, кого любит всей душой.

Он резким движением закрыл лицо руками и со слезами в голосе тихо сказал:

– Нет, Господи, я не стал как дитя. Я не могу войти в Твое Царство. Другие, может, и войдут, но не я. Я не могу погасить огонь в душе. Я сгораю от любви. Разве может дитя испытать что-то подобное? И если это Твоя воля, Господи, то пусть огонь этот сжигает душу мою до конца дней и я не буду стараться его погасить.

Габриель внезапно заплакал: его захлестнула волна новой, неизведанной доселе любви, прятавшейся до этого момента в глубине души, любви вовсе не детской, как он ни старался себя уговорить.

Когда Габриель поднял голову, Гертруд уже не было. Она ушла тихо, будто улетела. Он не слышал даже шороха ее шагов.

Дни бедствий

Прошло еще два месяца, а Ингмар все еще не уехал. Дело было в конце апреля, он стоял у Яффских ворот, наслаждался чудесным днем и с интересом наблюдал за бесконечным, немыслимо пестрым потоком людей, входящих и выходящих из высоченного каменного портала.

Зрелище, конечно, завораживающее, но очень скоро мысли его вернулись в привычное русло.

Если бы я мог увезти Гертруд домой… но с каждым днем все яснее: это невозможно.

Совершенно ясно: чтобы хоть как-то восстановить душевный покой, он не может позволить Гертруд оставаться в Иерусалиме. Ах, если бы мы встретились в старом учительском доме, где вместе росли. Почему-то он был уверен: тогда все было бы по-другому. Только бы увезти Гертруд из этой ужасной страны с ее жестокостью, непримиримостью, бесчисленным количеством опасных болезней, с бесконечным водоворотом вероисповеданий и идей, требующим все новых и новых ни в чем не повинных жертв.

Увезти Гертруд в Даларну – больше ни о чем он и думать не мог. Уже не важно, любит ли она меня, люблю ли я ее. Важно одно: попытаться вернуть Гертруд ее старым родителям.

И в колонии все не так гладко, как было, когда он приехал. Настали трудные времена. Хотя бы из-за этого Гертруд должна вернуться. Непонятно, как получилось: колонию внезапно настигла нищета. Деньги кончились. Никто даже и подумать не мог обзавестись новым плащом вместо изодранного, купить у зеленщика апельсин, больше того: такое ощущение, что колонисты постоянно голодны.

В последнее время он заметил: Гертруд все больше и больше привязывается к Габриелю. Может быть, даже мечтает выйти за него замуж – и, будь они дома, наверняка вышла бы. Это было бы для него, Ингмара, самым лучшим выходом, самой большой удачей.

Наверное, мне не удастся вернуть Барбру, думал Ингмар. Но не имею ничего против, чтобы прожить жизнь холостяком.

Именно так, представьте, он и думал иной раз, но гнал от себя эти мысли. Гнал и ругал сам себя на чем свет стоит. Нечего строить планы о себе. Задача одна: вернуть Гертруд домой.

За этими невеселыми мыслями он не сразу заметил: один из колонистов вышел из дома американского консульства в сопровождении самого консула. Странно. Он уже достаточно вник в дела колонии и знал: у консула главная забота – как можно сильнее навредить колонистам. Отношения консула и колонистов никак, кроме открытой вражды, назвать невозможно.

Он знал человека рядом с консулом. Это был выходец из России, некто Головин. Прежде чем примкнуть к колонии, он много лет прожил в Америке.

Выйдя на улицу, они тут же попрощались.

– Значит, вы хотите попробовать завтра? – спросил консул, пожимая Головину руку.

– Да. Надо успеть, пока миссис Гордон в отъезде.

– Наберитесь мужества. Как бы ни повернулось, я на вашей стороне, – сказал консул и в эту секунду заметил Ингмара.

– Смотрите-ка, это же один из них, – произнес он, понизив голос.

Головин испуганно обернулся, но тут же успокоился.

– А-а-а… тот, что спит на ходу. Он недавно в колонии, вряд ли понимает по-английски.

Успокоился и консул.

– Справитесь – есть надежда покончить наконец с этой язвой. – Он пожал руку Головину.

– Да… – уверенности в голосе Головина заметно поубавилось.

Русский проводил консула глазами. Ингмару показалось, что он побледнел, даже посерел лицом. Постоял немного и пошел.

Ингмар не двинулся с места, но стало не по себе – что они замышляют?

Насчет того, что я слабоват в английском, – что да, то да, подумал Ингмар. Тут не возразишь. Но понять, что они готовят какую-то пакость, – тут особых знаний не требуется. Именно сегодня, когда миссис Гордон уехала в Яффо. Кое-что он, конечно, понял, тут и без слов понятно. К тому же у консула такой довольный вид, будто он уже стоит на развалинах колонии.

А этот парень, русский, – всем известно, что он не особо доволен порядками в колонии. Ингмару говорили: когда он приехал, был одним из самых рьяных сторонников новой жизни, но постепенно остыл. А теперь и подавно: колония обнищала, можно сказать, балансирует на одной ножке – почему бы не подтолкнуть? А может, именно нищетой он и недоволен? Ингмар замечал – русский постоянно ищет других недовольных. Как-то раз возмущался – дескать, мисс Янг одевается куда богаче других женщин, в другой раз утверждал, что к столу, где сидит миссис Гордон, подают другую еду, не ту, которая достается остальным. Получше.

И что мне делать? – подумал Ингмар. Этот тип опасен. Надо бы поторопиться… И двинулся было с места, но тут же остановился и занял прежнюю позицию в тени ворот.

А ты-то, Ингмар? – сказал он себе. Разберись: тебе самому-то чего надо? Если уж кому и предупреждать колонистов, то уж никак не тебе. Пусть этот парень и сделает за тебя всю работу. Разве не ты только что выдумывал способы, как уговорить Гертруд бросить колонию? А эти двое, и консул, и Головин, стараются, чтобы от гордонистов и следа не осталось в Иерусалиме.

Если у них все сложится, если колония перестанет существовать, вопрос решится сам собой. Тогда Гертруд будет только рада возвращению.

И он тоже вернется. Наконец-то! Только подумать – апрель, а он, вместо того чтобы идти за плугом, торчит в этом грязном, порочном городе… Даже пальцы заболели от желания ухватиться за вожжи. Как же хуторяне могут обходиться без привычной веками работы в лесу, на пашне? Если б такого мужика, как Тимс Хальвор, поставили бы к углежогам или дали надел для пахоты, – наверняка и сейчас был бы жив.

Ингмара охватила щемящая тоска по дому и такое нетерпение, что он уже не мог устоять на месте. Прошел через ворота и двинулся по дороге, пересекающей долину Еннома. В голове застряла та же мысль: только бы вернуться. Гертруд вышла бы замуж за Габриеля, а он жил бы холостяком, и все были бы счастливы и довольны. А может, и Карин захочет вернуться. Тогда лучшей хозяйки для Ингмарсгордена не найти. И к тому же хутор перейдет к ее сыну.

Барбру? Что ж… Барбру переедет на хутор отца – не так далеко, можно видеться иногда, продолжил Ингмар строить планы на будущее. Могу ездить в их приходскую церковь по воскресеньям. Да мало ли поводов увидеться? Свадьбы, похороны… Можно сесть рядом и поговорить. Мы же не стали врагами из-за развода.

Но хорошо ли с его стороны так радоваться, что колония прекратит существование? – он снова засомневался. А что в этом плохого? Любому, кто прожил в колонии хотя бы пару дней, ясно: отменные, порядочные, добрые люди. Но желать им продержаться – значит не желать им добра. Сколько уже умерло, сколько больных, какие гонения и преследования приходится им выносить! А теперь еще и эта внезапно, а может, и не так уж внезапно нагрянувшая нищета. Другого выхода нет: колония должна прекратить существование. Любой, кто желает им хорошего, так и скажет: пора закрываться.

За этими размышлениями Ингмар даже не замечал, как все ускоряет и ускоряет шаг. Он уже пересек долину Еннома и теперь поднимался по склону горы Злого Совещания. Там, на горе, посреди древних руин, выстроили несколько новых роскошных домов. Ингмар бродил между этими напоминающими дворцы зданиями, то ускоряя, то замедляя шаг, то совсем останавливаясь, – так делают люди, сами того не замечая, в минуты сильного душевного волнения.

Наконец он остановился под деревом, которого поначалу даже не заметил. Не сразу поднял голову и посмотрел. Дерево необычное. Высокое, по виду совершенно здоровое, но ветви почему-то только с одной стороны ствола, причем все они не растут вверх, не свисают, как у елей, а торчат почти горизонтально, и все до одной указывают на восток.