Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 78)
Сначала группа двинулась на восток, в пустынные предгорья. Здесь цветов почти не было: зимние дожди смыли с довольно крутых склонов даже те крохи плодородной почвы, что там были, и теперь горы стояли холодные и голые. Они, похоже, даже не заметили прихода весны.
Странная история, продолжал размышлять Габриель. Никогда он не видел такого голубого, такого высокого неба. И эти голые холмы никак не назвать безобразными; достаточно посмотреть на их куполообразные вершины. Они выглядят как огромные, но заброшенные старинные церкви. Во всяком случае, очень похожи на те купола, какими украшены большинство церквей в этой стране. И не только церквей, многие дома тоже увенчаны куполами.
Прошло не меньше часа, прежде чем они, перевалив очередной холм, увидели довольно широкое ущелье, дно которого было сплошь покрыто красными анемонами. Под радостные крики гордонисты всей толпой, перепрыгивая кочки и расщелины, побежали вниз. Они складывали в корзины целые охапки анемонов, пока кто-то не крикнул, отойдя чуть в сторону и взобравшись повыше:
– Фиалки!
Вскоре они поняли: в этом краю каждая лужайка, каждый крохотный кусочек земли старается обратить на себя внимание, будто соревнуется в красоте с соседями.
Поначалу срывали цветы с таким усердием, будто те могли в любую секунду сорваться с места и убежать. Потом всезнающие американцы объяснили: не надо рвать все подряд, есть цветы, которые намного лучше других подходят для сушки.
Габриель шел рядом с Гертруд. Выпрямился расправить затекшую спину и не мог удержаться от смеха: рядом шли два зажиточных хуторянина, которые в прошлой жизни если и видели цветы, то не обращали на них никакого внимания. А сейчас рвали их с таким усердием, будто заботились о пропитании на грядущие голодные времена.
Он повернулся к Гертруд.
– Знаешь, о чем я думаю? Пытаюсь понять… помнишь?
Гертруд подняла голову и посмотрела на Габриеля долгим взглядом.
– Странные слова… загадочные.
– Да… – медленно и задумчиво произнес Габриель. – Я обратил внимание: дети добрее и милее всего, когда играют во взрослых. Пашут воображаемое поле, погоняют воображаемых коней, вроде бы щелкают куском бечевки, проводят борозды еловой веткой. Так забавно слушать, как они беспокоятся, удастся ли им закончить пахоту раньше соседей, как жалуются: земля плоховата, плуг застревает.
Гертруд сорвала очередной пучок анемонов. Она не очень понимала, куда клонит Габриель.
– Помню, как интересно, – сказал Габриель тем же серьезным тоном, каким цитировал слова Евангелия, – как весело было, когда я построил коровник из кубиков и поселил в нем еловые шишки вместо коров. Каждое утро бежал принести моим коровкам свежескошенного сена. А иногда воображал – вот, пришла весна, пора гнать коров на летний выпас. Дудел в рожок и звал: «Звездочка! Лилия!» Рассказывал маме, как хорошо доятся мои коровы, как много дают хорошего, жирного молока, спрашивал, сколько мне заплатят за свежесбитое масло. Как опускал заслонку в стойле быка и всех предупреждал: осторожно, этот бык опасный, он не любит людей.
Гертруд продолжала собирать цветы, но не так рьяно. Теперь она внимательно слушала Габриеля и мысленно соглашалась. Она и сама в детстве увлекалась игрой настолько, что уже не видела разницы между фантазией и реальностью.
– Но веселее всего было, когда мы, мальчишки, воображали себя взрослыми и устраивали собрания. Какие же взрослые без собраний! Помню, мы с братьями и с другими ребятами рассаживались на штабеле досок за домом, они там лежали с незапамятных времен. Председатель стучал по доске, а мы торжественно решали, кому дать пособие по бедности, а кому не давать, а если давать, то сколько, и как это пособие будет облагаться налогом. Засовывали большие пальцы за жилетку и старались говорить басом. Один был пастор, другой уездный судья, третий звонарь – ну и так далее.
Гертруд потерла лоб, собираясь с мыслями. Она уже забыла про цветы. Уселась на землю, сдвинула головной платок и посмотрела на Габриеля, ожидая продолжения.
– И я думаю… знаешь, что я думаю? Детям наверняка на пользу иной раз притворяться взрослыми, но ведь и взрослым наверняка не помешает вообразить себя детьми. Вот я посмотрел на них, – он показал на хуторян, срывающих цветы неловкими, заскорузлыми пальцами, – посмотрел и подумал: ведь они привычны совсем к другому. Сейчас бы рубили лес, возили стволы… тяжелая работа, между прочим. А они, как дети, собирают цветочки. Может, мы и впрямь идем по завещанному Иисусом пути? Превращаемся в детей?
Внезапно глаза Гертруд засияли голубым огнем, словно в голове у нее зажегся фонарик. Она наконец поняла, к чему ведет Габриель, – и очень обрадовалась.
– Мы все стали как дети, когда сюда приехали, – сказала она.
– Конечно, по крайней мере в том смысле, что нас надо было воспитывать всеми возможными способами. Как держать вилку и нож, ценить и даже хвалить еду, какой никогда раньше не пробовали. Нас, как детей, нужно было провожать и приводить домой, чтобы не заблудились. Нас предупреждали, кого нужно опасаться, а кого не нужно, называли места, где нам нельзя появляться ни в коем случае.
– Мы, шведы, и впрямь были маленькими детишками, – перебила Гертруд. – Вспомни: мы же даже говорить не умели! Нас учили говорить! Как называется стол, стул, шкаф, кровать…
И они начали наперебой выискивать сходства между ними, отважными шведскими паломниками, и только что родившимися младенцами.
– Я, к примеру, заучивал названия растений и деревьев – точно так, как когда мама учила меня отличать ясень от осины, а дуб от клена, – сказал Габриель. – Запоминал, в чем разница между абрикосами и персиками, между узловатыми смоковницами и перекрученными оливами. Оливы и в самом деле выглядят так, будто их прачка выжимала. Учился отличать турок в их коротких курточках от бедуинов в полосатых одеждах, дервишей в фетровых шапках от евреев с их забавными локонами на щеках.
– Ну да! А помнишь, как мы учились отличать крестьян из Флуды от жителей Гагнефа? По шляпам?
– А здесь? Мы же, как дети, зависели от взрослых. У нас даже денег своих не было, просили у других. Каждый раз, когда зеленщик предлагал апельсин или гроздь винограда, я вспоминал, как отворачивался от лотка с карамельками на ярмарке, потому что у меня не на что было их купить.
– У меня такое чувство, что нас создали заново, – тихо и серьезно сказала Гертруд. – Если мы вернемся в Швецию, люди нас не узнают.
– Так оно и есть – мы опять стали детьми. Какой взрослый станет сажать картофельный огород на кусочке земли не больше, чем пол в сарае? А плуг мастерить из веток? А вместо лошади запрягать смешного маленького ослика? У нас даже настоящей работы нет – так, занимаемся мелкими домашними делишками.
– Но ведь Иисус имел в виду не это, – возразила Гертруд. – Он имел в виду взгляд на жизнь.
– И взгляд на жизнь, как ты это называешь, тоже изменился. Он стал детским. Разве ты не заметила: если у нас какие-то неприятности, мы не мусолим их неделями и месяцами. Пара часов – и все забыто.
Не успел Габриель пояснить, хорошо это, по его мнению, или плохо – быстро забывать неприятности, их позвали завтракать. Он огорчился. Что до него – мог бы целый день идти рядом с Гертруд, не замечая голода.
Пока они разговаривали, им овладел радостный душевный покой. Колонисты правы, думал он. Для счастья нужно немного: жить с другими в мире и согласии, как живем мы. Я, к примеру, всем доволен. Вернее, так: доволен тем, что у меня есть. Гертруд мне так дорога, что уже неважно, женюсь я на ней или нет. Никаких любовных мук, от которых в миру страдают и даже кончают с собой люди, я не чувствую – мне вполне достаточно видеть ее каждый день, заботиться и опекать.
По дороге домой он больше молчал. Хотел сказать Гертруд, что она может во всем ему доверять, может положиться на него, как на брата, что и в мире чувств они тоже стали как дети.
Но не сказал. Не нашел нужных слов.
Вернулись в колонию уже на закате. Габриель шел последним. Он присел в тень огромного сикомора[27] у входа – захотелось подольше побыть на свежем воздухе.
Не прошло и десяти минут, выглянула Гертруд.
– Почему не идешь в дом?
– Вспоминаю наш разговор. Сижу здесь, у дороги, а по ней наверняка ходил Иисус, пока жил земной жизнью. И не раз. А вдруг и сейчас Он появится и присядет рядом под деревом – а ведь оно такое старое, что наверняка Его видело. И скажет:
Габриель говорил, не обращаясь ни к кому, с отсутствующим и мечтательным выражением лица. Гертруд вспомнила: когда говорил его отец, Хёк Матс, люди слушали как завороженные. Габриель унаследовал этот дар: находить слова, вроде бы и не родившиеся в его голове, а продиктованные свыше.
– А я Ему скажу, – продолжил молодой человек. – Господи, скажу я Ему, мы помогаем друг другу, поддерживаем и не требуем никакой платы. Разве не так поступают дети? А если ссоримся, не становимся врагами на всю жизнь, а миримся еще до исхода дня. Разве Ты не видишь, Господи, – мы и есть те, о ком Ты говоришь. Дети. Совершенные дети.