Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 77)
Гертруд резко поднялась. Радостное ожидание сменилось горечью и разочарованием. Она, не сказав ни слова, даже не поглядев на того, кого несколько минут назад принимала за сошедшего на землю Иисуса, пошла к выходу.
– Страну жалко, – сказал Ингмар на улице. – Какие учителя были когда-то, и на тебе – вот и все учение: крутись и вопи, как сумасшедший.
Гертруд не ответила.
Подошли к колонии. Она подняла фонарь и посветила ему в лицо.
– Ты и вчера это видел? – Глаза ее горели гневом.
– Да, – ответил Ингмар без малейшего колебания.
– Тебя так бесило, что я счастлива? И ты решил показать мне, кто он есть на самом деле? – Она судорожно вдохнула. – Я тебе этого никогда не прощу.
– Понимаю, – пожал плечами Ингмар. – Но как еще жить, если не поступать так, как считаешь верным? Даже нераскрытая ложь правдой не становится.
Они прошли через задний ход.
– Теперь можешь спать спокойно, – горько усмехнулась Гертруд. – Ты свое дело сделал. Конечно, теперь я не верю, что этот сумасшедший и есть Иисус. Теперь я в здравом уме.
Ингмар начал подниматься по лестнице в мужские спальные комнаты. Гертруд тоже поднялась на несколько ступенек и повторила:
– Только помни! Никогда! Я тебе этого никогда не прощу!
Пошла в свою комнату, легла и плакала, пока не уснула.
На следующее утро она проснулась позже обычного и удивилась.
А почему я лежу в постели? Почему не бегу на Масличную гору?
Закрыла глаза руками и опять заплакала.
Я Его уже не жду. Надежды больше нет. Вчера… какой ужас был вчера! Самообман, глупость… нет, я не стану больше Его встречать. Он не явится.
Вечером, когда колонисты, как всегда, собрались в большом зале, она подсела к Габриелю и долго и возбужденно с ним говорила.
Габриель слушал, кивал, потом встал и подошел к Ингмару.
– Гертруд рассказала, где вы были вчера.
– Вот как… – неопределенно промямлил Ингмар, соображая, куда клонит собеседник.
– Не думай, что я не понимаю, – сказал Габриель. – Я понимаю: ты боишься, что Гертруд сойдет с ума. Хочешь привести ее в чувство.
– Не так все страшно, – Ингмар пожал плечами. – Мало ли кому что взбредет в голову.
– Не страшно? Уж кому знать, как не мне. Скоро год, как это продолжается.
Он повернулся, чтобы уйти, но Ингмар перехватил его за локоть.
– Габриель… раньше мы были друзьями.
Габриель побледнел. Помедлил немного и крепко пожал Ингмару руку.
Цветы Палестины
К концу февраля закончились зимние дожди, наступила вроде бы весна, но больших успехов пока не достигла. Почки на финиковых деревьях еще даже не начали набухать, на черно-коричневой виноградной лозе еще не появились первые листики, пока не распустились пышные соцветия апельсиновых деревьев. Решительнее всех повела себя полевая цветочная мелочь.
Куда ни глянешь – цветы. Холмы сделались кроваво-красными от цветущих сплошным ковром анемонов. Зацвела луговая гвоздика, маргаритки, каждая сохранившая зимнюю влагу канавка заросла крокусами и пульсатиллой.
И точно так, как в других странах наступает сезон сбора фруктов и ягод, в Палестине убирают урожай цветов. Монахи из бесчисленных монастырей, миссионеры из бесчисленных миссий, нищие еврейские поселенцы, случайные туристы и сирийские рабочие – кого только не увидишь в предгорьях с цветочными корзинами в руках. А по вечерам они возвращаются, груженные охапками гиацинтов, ландышей, фиалок и тюльпанов, нарциссов и орхидей.
В монастырях и на постоялых дворах стоят огромные каменные блюда. Цветы замачивают, а потом в кельях и каморках ловкие руки раскладывают лепестки на бумаге и кладут под пресс.
Как только крошечные луговые гвоздики и гиацинты высохнут, их собирают в иногда красивые, иногда уродливые букетики и вкладывают в альбомы в переплетах из оливкового дерева, на которых написано: «Цветы Палестины».
И вскоре все эти цветы с горы Сион, из Хеврона, с Маличной горы, из Иерихона – отовсюду – отправятся в далекое путешествие по всему миру. Их продают в ларьках, вкладывают в любовные письма, их дарят друг другу – скромный, но экзотический дар. Задолго до индийского жемчуга и шелка из Бурсы они завоевали мир. Скромные цветы, единственное богатство нищей и святой земли.
В колонии гордонистов царил переполох. Стояло ясное и прохладное весеннее утро, колонисты торопились на сбор урожая цветов. Дети, освобожденные по такому случаю от уроков, носились по двору и требовали, чтобы и им немедленно выдали корзинки. Женщины на ногах с четырех утра – уходили на весь день, надо приготовить еду. Мужчины набивали торбы банками с вареньем, бутылками с молоком, бутербродами с холодным мясом.
Наконец ворота открылись. Первыми, само собой, выскочили дети, за ними остальные в больших и поменьше группах. Дома не осталось никого. Огромный дом Барам-паши опустел.
Хёк Габриель Матссон в этот день был очень счастлив – ему выпало идти рядом с Гертруд. Он помогал ей взбираться на холмы, перехватывал поклажу. Гертруд надвинула головной платок так, что ему едва была видна мочка уха и кусочек белой, как пух, щеки. Габриель шел и улыбался самому себе – надо же! Оказывается, как мало надо для счастья – всего-то идти рядом, даже не видя ее лица.
С момента приезда Ингмара Габриель находился в состоянии постоянной тревоги. Боялся, что Ингмар хочет увезти Гертруд в Швецию. После болезни Гертруд стала настолько близка Габриелю, что ее отъезд стал бы для него страшным ударом. Иной раз он впадал в растерянность, почти отчаяние: ему казалось, что он всем сердцем любил Гунхильд, а теперь получалось, что после смерти любимой он, недолго думая, перенес эту любовь на Гертруд. К тому же он немного успокоился: Ингмар жил в Иерусалиме уже три месяца, а никаких признаков его сближения с Гертруд Габриель не замечал. Да и сам он все время старался не то успокоить себя, не то оправдать. Мол, то, что я испытываю к Гертруд, – никакая не любовь. Просто у меня здесь нет никого, кому я мог бы довериться, не думая о последствиях, – потому так и боюсь, что ее увезут. Вот мы идем сейчас бок о бок, и я совершенно спокоен. Она мне как любимая сестра.
Он даже радовался, что не испытывает любви. Гордонисты не допускали в колонии никаких браков, считали, что для окончательной гармонии необходимо, чтобы все любили всех одинаково. Нельзя привязываться к кому-то одному, любовь должна распространяться на всех единоверцев. Так что не дай Бог влюбиться – ничего, кроме мучений и тоски, это не принесет.
Но и Гертруд не была влюблена в Габриеля. После того как она перестала бегать по утрам встречать Спасителя, девушку было не узнать. Она стала мрачной, неразговорчивой, избегала людей. Габриель пользовался ее расположением немного больше, чем другие, но на том и все. Габриель был почти уверен: она никогда больше не решится на земную любовь.
За Гертруд и Габриелем шла Карин Ингмарсдоттер с сестрами. Они пели утренний псалом, тот самый, что пели в юности в Ингмарсгордене, сидя с раннего утра у прядильных станков.
А прямо перед Габриелем шел старый капрал Фельт. Вокруг него, как всегда в последнее время, вилась стайка детишек. Они то дергали его за полу, то хватались за посох. Габриель прекрасно помнил: в детстве он, как и другие дети, боялся капрала как огня. Едва завидев его, они убегали и прятались. А теперь?
Габриель никогда не видел капрала таким гордым и самодовольным, как сейчас. И дети его совершенно не боялись, хотя рыжие усы топорщились сильнее обычного, а ставшая еще более выразительной пиратская горбинка на носу не могла внушать ребятишкам ничего, кроме страха.
В середине группы шел Хельгум. По одну руку жена, по другую – маленькая, очень красивая дочка.
Странная история с Хельгумом, подумал Габриель. После того как мы объединились с американцами, его почему-то не видно и не слышно. Впрочем, что значит – почему-то? Вполне понятно почему: выдающиеся люди, наделенные высоким даром проповедовать и толковать слово Божье. Но каково Хельгуму? Никто не подходит, ни о чем не спрашивает. Интересно, конечно, что он сам об этом думает, но кто, вне сомнения, доволен – жена. Наконец-то внимание мужа обращено на нее и на дочь. Видно, как она счастлива. Наверное, не так часто в жизни ей выпадала такая удача.
А во главе шла красавица мисс Янг в сопровождении молодого англичанина, присоединившегося к колонии несколько лет назад. Не только Габриель – все знали: англичанин по уши влюблен в мисс Янг. Он и поселился-то в колонии только из-за этого – надеялся, что она выйдет за него замуж. Нет сомнений – ей он тоже нравился, но законы гордонистов были непререкаемы, и ради нее никто их менять не собирался.
Так что годы шли, а молодые люди все еще сохраняли надежду на счастливый брак. А может, и не сохраняли – кому дано понять, что творится в юных душах влюбленных? Сейчас они шли рядом, разговаривали только друг с другом и ни на кого не обращали внимания. Казалось, они только и ждут момента, чтобы прибавить шагу, скрыться от толпы сборщиков цветов и более того: вернуться в мир, где они могли бы принадлежать друг другу.
А в самом хвосте шел Ингмар Ингмарссон. Он беседовал с Элиаху. Эти двое проводили вместе почти все время. Ничего удивительного: Габриель знал, что Ингмар упорно учит английский язык. Это показатель – очевидно, Ингмар в ближайшее время не собирается возвращаться в Даларну. Но теперь Габриель был уверен: Гертруд он с собой не увезет, даже если будет умолять ее на чистейшем английском.