Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 76)

– Ты думаешь, легко мне было? На меня глядели как на полоумную. Но я знала, знала: Он придет. Как было удержаться? Я приходила туда и ждала. Ты и сам понимаешь: мне хотелось бы, чтобы Он не просто появился на улице, а сошел с неба. Представляешь – во всем своем величии, в ореоле рассвета! Но какая разница, с неба или не с неба, – лишь бы появился. Лишь бы дождаться Его прихода, мира и благоденствия на земле. Какая разница – весенний рассвет или дождливый вечер, как сейчас? С Его появлением ничто не страшно. Любая ночь тут же превратится в розовое благоухающее утро. И подумай, Ингмар, как тебе-то повезло! Приехал как раз вовремя, как раз когда Он приступает к спасению наших душ. Тебе не пришлось ждать так долго, как мне.

Гертруд внезапно остановилась, подняла фонарь повыше и осветила мрачную физиономию спутника.

– Ты постарел, Ингмар. Я понимаю, тебя совесть замучила из-за меня. Забудь! Да, ты обидел меня, но на то была Господня воля. И, оказывается, не только воля, но и милость – и к тебе, и ко мне. Господь решил свести нас именно здесь, в Палестине. В нужном месте и в нужное, великое время. Мама с папой будут счастливы сейчас. Поймут наконец промысел Господен. Да, я от них и слова упрека не слышала, они понимали, что я уже не могу больше, что я не выдержу там, дома, но простить тебя им было труднее. Но теперь настал час примирения. Мы, и ты, и я, выросли в их доме. Мы их дети. Кстати, не знаю, о ком они больше горевали – обо мне или о тебе.

Ингмар шагал молча, не обращая или делая вид, что не обращает внимания на непогоду. Не отвечал он и на восторженные восклицания Гертруд.

Должно быть, он не верит, что я нашла Христа, решила Гертруд. Но какое это имеет значение: он же все равно взялся меня к Нему проводить! Подумать только: еще немного терпения, и я увижу, как все обитатели земли, и князья, и простолюдины, склонят колени перед Спасителем!

Они довольно долго шли по темным извилистым переулкам в магометанской части города, пока Ингмар не остановился у низенького портала в глухой, без единого окна, высокой стене. Прошли через длинный коридор и оказались в освещенном дворике.

В углу возились несколько слуг. На каменной скамейке вдоль стены неподвижно сидели два старика. Никто не обратил на появившуюся пару ни малейшего внимания. Они присели на скамью у противоположной стены, и Гертруд огляделась.

Двор мало чем отличается от других дворов Иерусалима. Окружен со всех сторон галереей, а над открытым пространством небрежно натянуто большое грязное покрывало.

Когда-то этот двор наверняка принадлежал богатому и знаменитому горожанину, но теперь пришел в совершенный упадок. Гордые колонны выглядели странно и неуместно, будто их наспех притащили из какой-то церкви. Штукатурка осыпалась, похожие на бойницы крошечные окошки в стене заткнуты грязными тряпками. У одной стены штабелем сложены старые сундуки и клетки для кур.

– Ты уверен? Это здесь? Здесь я Его увижу? – шепнула Гертруд.

Ингмар кивнул и показал на середину двора. Там были разложены по кругу десятка два овечьих шкур.

– Вчера он приходил сюда со своими учениками.

Гертруд глянула недоверчиво, но уже через секунду не смогла сдержать счастливую улыбку.

– Подумай только, ведь это почти всегда так! Ждешь Его появления в сиянии нимба, в белоснежном плаще и в окружении ангелов с трубами, а Он приходит незаметно, в нищете, как и было в той жизни. Иудеи даже не признают Его из-за этого – дескать, Он не показал себя истинным властителем мира.

Через несколько минут во двор прошли, неторопливо наклоняя головы в низкой калитке, еще несколько человек и уселись на овечьи шкуры посередине. Все в восточных одеждах, но во всем остальном было невозможно уловить в них что-то общее. Молодые и старые. Некоторые одеты очень богато, в дорогих шелках с меховой оторочкой, другие выглядят как обычные нищие водоносы или забредшие в город крестьяне из окрестных сел.

Гертруд тут же начала раздавать им имена.

– Смотри, смотри… Никодим, тот, что пришел к Иисусу ночью и сказал: «Мы знаем, что ты Учитель», а вон тот, с большой бородой, – конечно же, Петр, а вон там, чуть подальше, Иосиф Аримафейский. Вон тот, смотри, смотри, глаза опустил, – Иоанн. А рыжий, в фетровой шапочке – Иуда. Те двое – видишь? Вон там, на скамейке, с кальянами? Книжники, понятно. У них вопросов нет, они и спрашивать ничего не собираются, они и так все знают. Из любопытства явились. Если рот и откроют, то не спросить, а возражать и спорить.

Постепенно круг заполнился, и только тогда явился тот, кого так ждала Гертруд. Он встал посередине. Она даже не заметила, откуда он явился. Только что его не было – и на тебе, стоит в кругу.

– Да! Да! Это Он! – она молитвенно сцепила руки.

Смотрела и смотрела, глаза ее становились все больше и круглее, и с каждой секундой уверенность росла – это именно тот, о ком она думает.

– Разве ты не видишь, Ингмар? Разве не сразу понятно – Он не человек! То есть человек, конечно, но куда больше, чем человек.

– Вчера я тоже так подумал, – шепнул Ингмар в ответ. – Выше, чем человек. Не совсем человек.

– Даже глянуть на Него – и то блаженство. Пусть просит, что хочет, – я все для Него сделаю.

– Мы привыкли к этой мысли. Спаситель должен выглядеть именно так. Человек, но не совсем.

Человек, которого Гертруд принимала за Иисуса Христа, спокойно и уверенно встал в центре круга своих почитателей. Сделал жест рукой, и они, на ходу встраиваясь в тональность, запели: «Алла, Алла», – и начали раскачивать головами. Вправо-влево, опять вправо, опять влево. При каждом движении они повторяли: «Алла, Алла». Тот, в центре, тоже слегка покачивал головой, задавая ритм поющим.

– Что это? – прошептала Гертруд. – Что это?

– Гертруд! Ты же давно живешь в Иерусалиме, а я только приехал. Тебе лучше знать.

– Я что-то слышала насчет танцующих дервишей. Их так называют… наверное, это их богослужение.

Она задумалась и после недолгого молчания сказала:

– Это же только начало. Тут, наверное, так принято. Как у нас дома: мы тоже начинаем службу с псалмов. А когда закончат петь, Он начнет излагать свое учение. Только бы услышать Его голос!

Человек в середине круга продолжал выпевать «Алла, Алла». Молящиеся качались все быстрее, все резче бросали головы из стороны в сторону. На лбу у них выступили крупные капли пота.

Это продолжалось несколько минут. Потом человек в центре сделал еле заметное движение, и все прекратилось.

Наверное, это и называется «по мановению руки», подумала Гертруд. Она сидела с закрытыми глазами. Ей почему-то было страшно смотреть, как люди доводят себя до исступления.

– Теперь Он начнет говорить. Как счастливы те, кто понимает Его язык! Мне бы только услышать голос…

Некоторое время стояла полная тишина. Потом предводитель сделал еще одно почти незаметное движение, и все опять начали петь «Алла, Алла», но качали не только головой, но и всем туловищем. Человек с глазами Христа, казалось, ни о чем другом не думал, кроме как вовлечь своих сторонников во все ускоряющееся движение. Так продолжалось очень долго. Казалось, то, что они делают, лежит за пределами человеческих возможностей, что ими движет какая-то сверхъестественная сила. Страшно было слышать это бесконечное хриплое «Алла, Алла», страшно было смотреть на этих людей: вот-вот в легких кончится воздух, и они упадут замертво.

После короткого перерыва все началось заново. Потом опять перерыв, и действо возобновилось.

– Наверное, долго учились, – сказал Ингмар. – Как они выдерживают?

Гертруд глянула на него испуганно и виновато. Губы ее дрожали.

– Но ведь они кончат когда-нибудь?

Она посмотрела на величественную фигуру предводителя, и надежда вспыхнула вновь.

– Скоро явятся больные и убогие. Вот увидишь, как Он будет их исцелять. Безногие пустятся в пляс, а слепые обретут зрение.

Но дервиш вовсе и не думал заканчивать. Он сделал очередной знак, и опять началось бесконечное движение. Ученики раскачивались, кружились, глаза их остекленели и налились кровью. Многие, казалось, уже не понимают, где они и что здесь делают.

Часа через два Гертруд схватила Ингмара за руку.

– Значит, Ему нечему их научить? – в ужасе прошептала она.

Наконец до нее дошло: человек, которого она приняла за Иисуса, ничему не может и не хочет научить свою паству. Он ничего не может им предложить, кроме этого изматывающего безумного хоровода, в котором принимают участие только туловище и руки; ноги не сдвигаются с места, они так и стоят на тех же самых овечьих шкурках. У него нет другой цели, кроме как довести своих подопечных до полного исступления. К тому же она обратила внимание: когда кто-то из подопечных выказывал особое рвение, он ставил его рядом с собой, как образец для подражания. Но он и сам принимал участие в этом бессмысленном действе, наклонялся, качался, вертел туловищем и закатывал свои прекрасные глаза.

Гертруд изо всех сил боролась с охватившим ее приступом отчаяния. Все ее надежды рассыпались в прах.

– Неужели и вправду нечему? Неужели Ему нечему их научить? – спрашивала она раз за разом, с трудом удерживая слезы разочарования.

Дервиш словно услышал ее вопрос. Он дал знак своим помощникам – те не принимали участия в обряде. Они сняли с колонн висящие там пару барабанов и тамбурин и начали выбивать ритм. Под удары барабанов молящиеся задвигались еще быстрее, выкрики стали громче и визгливее. Многие побросали на пол фески и тюрбаны, длинные волосы кружились вокруг головы, а лица сделались совершенно мертвыми: остекленевшие, устремленные в никуда глаза, застывшая пена в углах рта, как бывает у припадочных.