Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 75)

И на склоне Масличной горы он увидел Гертруд. Она шла легко и быстро, как ходят только счастливые люди. Иерусалимское утро и ее не оставило без внимания; Ингмару даже показалось, что и солнце здесь ни при чем: праздничный утренний свет исходил не от солнца, а от Гертруд.

А следом за ней, на расстоянии, шел высокий мужчина. Время от времени он останавливался, поглядывал по сторонам, но было совершенно ясно, что он ее охраняет.

Ингмар сразу понял, кто это. Опустил глаза и задумался.

Вспомнил вчерашний вечер, и его захлестнула такая волна счастья, что он даже оперся рукой о столб калитки.

– Начинаю думать, что Господь хочет мне помочь, – пробормотал он вслух.

Дервиш

Гертруд шла по иерусалимским улицам. Еще не стемнело, и она с интересом наблюдала за идущим впереди человеком. Высокий, худой, в длинном, до пят, черном то ли пальто, то ли халате. Что-то в нем было необычное, хотя что именно, определить трудно. Зеленый тюрбан, свидетельствующий, что род свой он ведет не от кого-нибудь, а от самого пророка Мохаммеда. Тюрбан, конечно, примечателен, но такие тюрбаны можно видеть едва ли не на каждой улице города. Может быть, прическа: волосы не обриты, не засунуты под тюрбан, как у пришельцев с Востока, – нет, ничего такого. Длинные, темно-каштановые, на удивление ровные локоны ложатся на плечи.

Гертруд не спускала с него глаз. «Ну, оглянись же», – время от времени заклинала она, но безрезультатно.

Навстречу незнакомцу шел юноша. Низко поклонился, поцеловал руку и пошел дальше. Человек в черном остановился и, обернувшись, проводил его взглядом.

Оглянулся! Желание Гертруд исполнилось, и она чуть не захлебнулась от восторга.

Это же он! Это же Иисус Христос, с которым я встретилась в Даларне!

Но незнакомец, хотя и опознанный, продолжил своей путь и вскоре затерялся в тесных, забитых гомонящими людьми иерусалимских переулках. Гертруд покрутила головой, но где там! Разве найти человека в такой толпе…

Она улыбнулась – пусть мысленно, но все же назвала Иисуса человеком – и, замедляя шаг, пошла в колонию.

Как же сохранить в памяти эту картину? Как сделать, чтобы лицо Его всегда было обращено ко мне?

Зажмурилась и постаралась запомнить лицо Спасителя, на всякий случай повторяя:

– Борода с проседью, небольшая, чуть раздвоенная. Продолговатое лицо, широкий, но невысокий лоб. Совершенно такой, как на картинах, как у лесного ручья, – не отличить! Такой же, но еще прекраснее. И эти печальные морщинки у глаз, а сами-то глаза! Будто без всякого усилия проникает Он взглядом сквозь толщу небосвода и видит самого Отца Господа и Его ангелов.

Всю дорогу домой Гертруд не могла прийти в себя от пережитого. Ею овладело такое же восторженное возбуждение, как и тогда, в лесу. Шла, сцепив руки и подняв глаза, будто шла не по земле, а там, куда смотрела, даже не прищуривая глаз. Она шла не по земле, а в ярко-голубом небе, легко перешагивая с облако на облако.

Пожалуй, увидеть Христа в Иерусалиме – событие еще более важное, чем повстречаться с ним на глухой дорожке у заколдованного ручья в диких лесах Даларны. Тогда Он прошел мимо, как видение. Она даже движения воздуха не почувствовала. И этот ручей… про него вообще ходили странные слухи. Но теперь-то она точно его видела! И где – в Иерусалиме. Иисус вернулся, Он вновь среди людей, как и девятнадцать веков назад.

И что это значит? Гертруд была настолько потрясена встречей, что никак не могла собраться с мыслями, попытаться понять смысл явления; да и нужны ли были толкования, когда теперь она знала главное: Он здесь, среди нас.

Не успела она выйти за стены города, встретила Ингмара Ингмарссона. Ингмар так и не снимал свой черный сюртук, который совсем не шел к его мозолистым рукам и грубо вылепленной физиономии. Он выглядел на редкость неуклюже, почти смехотворно.

С первой же минуты, как только Гертруд увидела нагрянувшего в Иерусалим Ингмара, она задавала себе один и тот же вопрос: что она в нем нашла? Странно – там, дома, Ингмар казался ей чуть ли не олицетворением величия. За ним стояла многовековая слава рода Ингмарссонов. Он ведь в тот момент был почти нищим, но никто в приходе даже не сомневался: лучше партии ей не найти. А здесь, в Иерусалиме, он выглядел жалким и потерянным. С этой по-дурацки оттопыренной нижней губой и в смехотворном похоронном сюртуке. Теперь ей казалось непонятным: что люди видели в нем такого там, дома?

Но никакой неприязни к нему она не испытывала. Нет-нет, наоборот: постаралась быть как можно более дружелюбной. Пока кто-то не шепнул ей: Ингмар разводится с Барбру. Наверняка приехал в Иерусалим, чтобы вновь завоевать свою первую любовь – ее, Гертруд.

Она ужасно перепугалась. Я даже заговорить с ним не решусь, подумала она. Надо показать, что я к нему совершенно равнодушна. Пусть даже не надеется меня вернуть. Он ведь наверняка корит себя за то, что сделал. Конечно же, он парень порядочный. Уверен, что виноват перед мной, и хочет эту вину искупить. Надо ему показать, что он мне теперь совершенно безразличен. Пусть возьмется за ум и едет домой на свой знаменитый хутор.

Но вот что удивительно – именно сейчас Гертруд поняла: вот он, человек, которому она может доверить свою тайну, не боясь насмешек.

– Я видела Христа!

Такое восторженное восклицание вряд ли звучало здесь, среди голых холмов Иерусалима, с того дня, когда женщины вошли в грот, увидели пустую могилу и закричали: Христос воскрес!

Ингмар остановился и прикрыл глаза; он всегда так делал, когда хотел скрыть свои мысли.

– Вот как… – сказал он негромко. – Ты видела Христа?

Гертруд охватило нетерпение – точно так, как в старые времена, когда Ингмар никак не мог уследить за ходом ее детских фантазий. Хорошо бы, конечно, на месте Ингмара был Габриель, тот понимал ее куда лучше. Но Габриеля не было, поэтому она, чуть сбавив тон, рассказала про случившееся.

Ингмар не сказал ни слова, но сама она почувствовала, как по мере рассказа вся история теряет обаяние чуда. Встретила на улице человека, похожего на Христа, как его рисуют на иконах и живописных полотнах. Вот и все. Прихоть воображения. В тот момент ей казалось – мир вокруг изменился, засиял волшебными, неземными красками, а сейчас, по мере рассказа, картина с каждым словом тускнела.

Но Ингмар ни словом, ни гримасой, ни жестом не дал ей понять, что сомневается в ее рассказе. Наоборот: подробно расспросил, где произошла встреча, как выглядел Иисус, какова походка, во что одет.

Они дошли до колонии, и Гертруд постаралась побыстрее попрощаться. Настроение резко упало, она вдруг почувствовала себя очень уставшей. Не было сил даже слово произнести.

Наверное, я не должна никому рассказывать про эту встречу, подумала она. Как я была счастлива, пока никто про нее не знал! Всё. Больше никому ни слова. И надо попросить Ингмара молчать. На это же правда, это же правда – я Его видела! Я видела Его, видела во второй раз: это же был Он – тогда, у ручья. Точно Он – кто же еще? Сомнений нет, но глупо ждать, что кто-то в это поверит.

Так и решила – никому ни слова. И представьте ее удивление, когда через пару дней Ингмар подошел к ней и сказал, что тоже видел человека в черной мантии и в зеленом тюрбане.

– После нашего разговора пошел на эту улицу и ждал – а вдруг появится? И появился.

– Так ты поверил! Понял, что я говорю правду! – обрадовалась Гертруд.

Пламя восторга вспыхнуло так, будто кто-то плеснул в него керосином.

– Вообще-то я не из доверчивых, – сказал Ингмар.

– Но ты когда-нибудь видел такое лицо?

– Чего нет, того нет. Таких лиц я никогда не видел.

– А оно, это лицо, не мерещится тебе, куда бы ты ни шел?

– Мерещится, – кивнул Ингмар. – Еще бы не мерещилось.

– И ты не считаешь, что это Иисус?

– Его дело – показать нам, кто Он есть. Или не показывать.

– Хоть бы еще разок его увидеть!

Ингмар помолчал.

– Вообще-то я знаю, где он будет вечером, – сказал он нерешительно.

Гертруд мгновенно загорелась.

– Что? Что ты говоришь? Знаешь, где Он будет вечером? Проводи меня, я должна увидеть Его еще раз.

– Вечером, – повторил Ингмар с нажимом, – Иерусалим неподходящее место для ночных прогулок.

– Не такое уж опасное. Я навещала больных и по вечерам, и по ночам.

Но уговорить Ингмара было не так-то просто.

– Ты не хочешь меня проводить, потому что считаешь ненормальной? – Глаза ее, мгновение назад сиявшие счастьем и надеждой, потемнели от гнева.

– Я считаю себя дураком. Не надо было тебе этого говорить. Но сказал – значит, сказал. Пойду с тобой.

Гертруд так обрадовалась, что даже прослезилась.

– Только надо выйти из колонии так, чтобы никто не заметил. Не хочу никому ничего говорить, прежде чем не увижу Его еще раз.

Она взяла на кухне фонарь, и они вышли на дорогу. Вечер был необычен для Иерусалима: шел дождь, дул очень сильный, почти штормовой ветер. Но Гертруд вроде бы и не замечала непогоды.

– А ты уверен, что я Его увижу? – спрашивала она чуть не на каждом шагу. – Ты и в самом деле уверен?

Говорила и говорила не умолкая. Как будто и не пролегла между ними, Гертруд и Ингмаром, глубокая расщелина горькой памяти. Опять, как и в былые дни, она верила ему слепо и безоговорочно. Рассказала, как каждое утро приходила на Масличную гору. Рассказала, как ранило и оскорбляло ее – люди смотрят, как она стоит на коленях с протянутыми к небу руками, и давятся от смеха.