Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 74)

Ингмар замер у двери и стал нашаривать рукоятку, будто внезапно ослеп. Потом повернулся к Карин с таким выражением лица, что она поспешила объяснить свои слова.

– Боже сохрани, я вовсе не имела в виду, что кто-то из нас одержим плотской любовью. Нет, конечно. Я имела в виду, что Гертруд любит самого ничтожного из братьев в нашей колонии куда больше, чем тебя. Ты пришел из оставленного нами суетного мира.

Ингмар вздохнул так, что любому стало бы понятно выражение «вздохнул с облегчением». Пожал плечами и ушел.

Карин Ингмарсдоттер поразмышляла немного, поправила волосы, повязала платок и пошла за советом к миссис Гордон.

Честно рассказала ей, что собирается предпринять брат, и посоветовала миссис Гордон запретить Ингмару появляться в колонии. Если она, конечно, не хочет потерять одну из сестер.

И тут произошло вот что. Пока Карин горячо убеждала ее принять единственно правильное решение, миссис Гордон выглянула в окно и увидела во дворе Ингмара – тот прислонился к стене и выглядел настолько растерянным и несчастным, что она улыбнулась.

– Нет, Карин, – мягко отказала она.

И объяснила: это прямо противоречит уставу колонии. Мы не можем выставить кого-то за порог, и тем более человека, совершившего такое далекое и трудное путешествие. Это во-первых. А во-вторых, у него столько друзей и родственников среди колонистов, что такой поступок приведет братьев и сестер к расколу и непониманию. Господь посылает Гертруд испытание, сказала она, а кто мы такие, чтобы пытаться мешать исполниться Его воле?

Сказать, что Карин удивил этот ответ, было бы явно недостаточно. Невольно проследила за взглядом миссис Гордон и поняла, чему та улыбается. Ингмар и в самом деле выглядел забавно, но Карин было не до улыбок – настолько брат похож на отца. И от этого она еще больше разозлилась, потому что миссис Гордон ни за что не понять, что этот некрасивый, а в эти минуты даже смешной человек располагает таким запасом мудрости и достоинства, что противостоять ему почти невозможно.

– Хорошо, – сказала она. – Впрочем, это безразлично – останется он или уйдет. Так или иначе – все равно настоит на своем.

В этот же вечер колонисты, как обычно, собрались в зале. Кто-то развлекался, глядя на играющих тут же детишек, другие делились дневными впечатлениями. Небольшая группа сбилась в углу и обсуждала новости – привезли американские газеты.

Ингмар оценил большую, хорошо освещенную комнату для собраний, пригляделся к веселым и, несомненно, довольным жизнью людям, и ему впервые пришла в голову мысль, которую он ранее отвергал по одной простой причине: этого не может быть. Оказывается, может – эти люди счастливы, они вовсе не тоскуют по дому. К тому же американцы, кажется, куда лучше нас, шведов, понимают, как обустроить свою жизнь. А главное – не просто обустроить, а научиться этой жизни радоваться. Такой, какая она есть. Он понял, зачем колонисты намеренно принимают на себя все горести и беды окружающего мира. И понимать нечего, проще простого: это дает их жизни ценность и смысл. Да, конечно, те, кто когда-то владел большими хуторами, теперь вынуждены довольствоваться одной комнатой на семью – и что? Понимание, что приносишь пользу и облегчаешь чье-то существование, компенсирует мелкие неудобства. Такой ход рассуждений был Ингмару более или менее ясен, хотя он с трудом представлял сложную цепь взаимоотношений дающего и берущего. Что испытывают эти люди, которым колонисты так бескорыстно помогают? Благодарность или унижение? Или, что еще хуже, как только дающие отвернутся, иронически ухмыляются и крутят пальцем у виска? Но все эти сомнения казались ему недостойными, а то и продиктованными завистью. Дети тут получают прекрасное образование, даже малыши знают куда больше, чем он.

Многие подходили к Ингмару – теперь ты видишь, как у нас все замечательно?

– Вижу, – подтверждал он. – Замечательно. По-другому не скажешь.

– Ты-то небось думал, мы здесь в землянках ютимся, – пошутил Юнг Бьорн.

– Да нет, ничего такого я не думал.

– Да? А я слышал, там, дома, ходят такие слухи. Жмутся, мол, бедняги в землянках и лапу сосут.

В первый вечер его, разумеется, засыпали вопросами – ну как там у нас? Многие спрашивали про родственников, но большинство сразу интересовались – а как там старушка Эва Гуннарсдоттер? Жива еще?

– Еще как жива! Живее нас с вами. И как кого встретит, тут же начинает поносить хельгумиан.

Только двое во всей колонии избегали Ингмара. Габриель и Гертруд. Ну да, Гертруд – это понятно, но Габриель? Даже про отца не спросил – как там тишайший Хёк Матс? Они и между собой особо не разговаривали, но Ингмар обратил внимание – куда бы Гертруд ни пошла, Габриель провожает ее глазами, не выпускает из виду. А Габриель стал настоящим красавцем. Он и юношей-то был очень миловиден, а теперь подрос, сделался высок и строен, а картину дополняли мужественные, но тонкие и одухотворенные черты лица. Глаз не отвести.

Вернись он домой, подумал Ингмар, мне рядом с ним и делать нечего.

Он подумал немного, подошел к Юнгу Бьорну и попросил достать ручку и лист бумаги.

Бьорн глянул удивленно – что за срочность? Ингмар пролепетал что-то невнятное: письмо, мол, еще вчера надо было отправить, забыл. А теперь важно успеть к первому утреннему поезду.

Юнг Бьорн принес и ручку, и бумагу. Мало того – проводил Ингмара в плотницкую мастерскую, где ему никто не помешает.

– Здесь хоть всю ночь пиши, – улыбнулся он, зажег лампу и оставил Ингмара одного.

Не успел Бьорн закрыть за собой дверь, Ингмар поднял руки к небу и из груди его вырвался стон отчаяния.

– Как мне все это вынести? – прошептал он. – Как я мог рассчитывать на что-то?

Ингмар окончательно осознал: и ночью и днем он думает только о Барбру. Он ничем не может помочь Гертруд, а главное – она в его помощи вовсе и не нуждается.

Он горько улыбнулся сам себе.

– Казалось бы, мне-то, сыну Большого Ингмара, легче прочих сделать правильный выбор. С чего бы это? Я такой же, как и все. Если я и Большой, то Большой Болван.

То, о чем он собрался писать, мучило уже несколько дней. Да что-там – с того самого дня, когда он сел на поезд в Гётеборг, чтобы там пересесть на пароход в Яффо. Часами стоял на палубе, и постепенно приходило понимание: он умудрился ни разу не поговорить с женой начистоту, не попытался дать ей понять, что его гнетет. А надо было. Вообще-то и писать об этом не так-то просто, но, когда не смотришь в глаза, все же легче преодолеть застенчивость. Пусть ненамного, но легче.

И он начал писать. Рассказал, что происходило в его душе с момента свадьбы, напомнил о некоторых показавшихся ему важными событиях, репликах, взглядах – хотя никакой уверенности, что они такими же важными показались и Барбру, у него не было. Рассказал, как старался сопротивляться нарастающему чувству симпатии, как подло – именно это слово и употребил: подло – пытался переложить на нее, Барбру, всю вину за брачную сделку.

Он исписал уже два листа, а конца не видно.

Получалось что-то вроде длинной и бессвязной просьбы. Он умолял Барбру: прошу тебя, не требуй, чтобы я исправил свою судьбоносную ошибку и поскорее женился на Гертруд. Дай мне возможность вернуться к тебе, мы сможем наладить нашу жизнь. Ты же должна понять, писал он, – нельзя оживить умершее чувство. Соблазнять Гертруд словами любви после всего, что было, – значит предать ее еще раз.

Он написал эти слова, зачем-то вслух повторил «предать еще раз», подчеркнул и задумался. Вспомнил, что Барбру ему сказала о разводе.

Это очень важно для меня, даже важнее, чем для тебя. Иначе мне не видать душевного покоя.

Он постоянно вспоминал этот долгий разговор в леске на холме.

У тебя есть возможность спасти все, что ты разрушил.

Его сердце переполнялось любовью и восхищением. Откуда в Барбру, в этой веселой, неунывающей девушке, такая мудрость? А ведь все мои несчастья, которым я сам и причиной, – все мои так называемые беды ничего не стоят по сравнению с тем, что пришлось пережить ей.

Он положил ручку – внезапно понял, что не отправит это письмо. Нет, Барбру не должна думать, что он дал слабину. Что же получается: он униженно просит помочь ему избежать заслуженного наказания и искупления собственной вины?

Ведь она же ни секунды не сомневалась! С того момента озарения, когда Барбру поняла, что единственный для нее выход – следовать повелению собственного сердца. То, о чем она просила его, так упрямо настаивала, то, что ей казалось его спасением, – спасение и очищение и для нее тоже. А это письмо… неужели он опять даст ей понять, что не в состоянии довести дело до конца и восстановить разрушенное им же?

Ингмар сложил исписанные листы.

– Незачем заканчивать этот бред, – проворчал он и сунул неоконченное письмо в карман.

Прикрутил фитиль на лампе и вышел из мастерской. Вид у него был самый несчастный, но решимости не убавилось.

Он должен следовать воле Барбру. Ее устами говорит Бог.

Вышел во двор и подошел к калитке. Солнце уже взошло, но жары еще не было – прекрасное, прозрачное утро.

Он вдохнул и сообразил, что провел за письмом всю ночь.

Не ложиться же спать сейчас.

С Масличной горы струилось розоватое марево, потом склоны ее засветились старым золотом, но тут же подернулись зеленоватой патиной. Гора, как в волшебной сказке, постоянно меняла цвет.