Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 73)
– Обычно-то как было? Все поглядывали на хозяина Ингмарсгордена. Но теперь-то… ты все-таки молодой еще.
– Конечно, молодой. Ты же знаешь – меня нельзя ни в совет выбрать, ни даже в присяжные. Годами не вышел.
– Ну, знаешь… народом можно управлять и без должности. Ум, знаешь ли, в голове, а не в форменной фуражке. И совесть тоже не к мундиру приклеена.
– Это да… можно и без должности. Что да, то да.
Услышав ответ, Карин приободрилась и даже обрадовалась. Хватит уже, какая разница, кто к кому прислушивается, подумала она, но все равно – ей было очень приятно, что Ингмар не растерял и не подорвал репутацию древнего рода Ингмарссонов.
– Думаю, народ тебя понял. Любой скажет: правильный выбор. Выбрал Ингмарсгорден, а как же еще? Разве можно добровольно отдать в чужие руки все, что строилось и утверждалось веками?
Ингмар медленно поднял тяжелые веки и посмотрел на Карин долгим, оценивающим взглядом. Он прекрасно понимал, почему она пусть и робко, но так настойчиво задает эти вопросы. Боится. Уверена: наверняка после того, как он отказался от Гертруд, в приходе к нему стали относиться враждебно и с презрением.
– Может, и нельзя. Веками, да… как отдать? Нет, Господь меня за измену не наказал. Пока…
Но что-то же случилось! Почему он так подавлен?
Карин замолчала. Оказывается, потребовалось совсем немного времени. Всего-то несколько месяцев – и все привычные хуторские заботы и дела кажутся незначительными и малопонятными. Ей уже трудно понять, о чем думает брат и что его тревожит.
– Скажи… а остался ли еще хоть кто-то в приходе, кто исповедует нашу веру?
– Почти никого… двое-трое, не больше.
– Я-то была уверена – кто-то еще обязательно услышит зов Господен и последует за нами. Мы-то услышали… Никогда не забуду. Ясно так, отчетливо: поезжайте в Святую землю.
– Нет, – покачал головой Ингмар. – Никого больше Господь в Иерусалим не звал.
– Вчера-то – увидела я тебя и думаю: вот, и брат мой удостоился Божьей милости.
– Нет-нет… пока не удостоился.
Карин опять помолчала.
– О нас-то, уехавших, никто, наверное, уже и не вспоминает?
– Поначалу очень горевали, – сказал Ингмар, помолчал и честно добавил: – Теперь поменьше.
– Значит, все-таки горевали, – удивилась Карин. – Я-то думала, проводили и забыли. С глаз долой – из сердца вон.
– Я же говорю – очень даже горевали, – с нажимом повторил Ингмар. – Много времени прошло, пока привыкли к новым соседям. Берит Персдоттер, ты ее помнишь, соседка Юнга Бьорна, та вообще задами к своему дому пробиралась, чтобы с ними, ну, с соседями новыми, не встречаться.
– Вот оно как, – протянула Карин. – Значит, Берит больше других тосковала.
– Ну нет, – сухо сказал Ингмар. – Отчего же Берит? И другие были. Кое-кто чуть не каждый осенний вечер греб в темноте к школе и часами сидел на камне на берегу. Помнишь тот камень? Гертруд на нем частенько сидела, закатами любовалась…
Думаю, не только Карин – любой бы на ее месте понял, отчего Ингмар так состарился, отчего выглядит таким подавленным и уставшим. И она резко перевела разговор.
– А кто за хутором смотрит, пока ты путешествуешь? Жена?
– Да.
– Хорошая хозяйка?
– Да, – такой же односложный ответ. Ни одобрения, ни осуждения.
Карин несколько раз провела рукой по фартуку, будто отряхивала невидимые пылинки. Никаких пылинок и в помине не было: хотела выиграть время, вспомнить, что рассказывали сестры про отношения Ингмара с женой.
– А детей уже завели?
– Нет. Детей не завели.
Карин замолчала. Продолжала машинально водить рукой по фартуку сверху вниз, все медленнее и медленнее. Спросить Ингмара напрямую – зачем приехал? Нет, задавать подобные вопросы, выпытывать – не в ее правилах. Не в правилах Ингмарссонов. Все, что считает нужным, скажет сам.
В конце концов так и вышло: Ингмар сам пришел ей на помощь.
– Мы с Барбру разводимся.
Карин словно пружина подбросила. Потребовались доли секунды, чтобы слетели все вуали благочестия и кротости. Она снова была беспрекословной хозяйкой Ингмарсгордена.
– Храни тебя Господь от такого позора! Никогда и никто в нашем роду не разводился!
– Вопрос уже решен. – Ингмар словно и не заметил разряда молнии. – На осеннем заседании суда нас уже освободили от супружеских обязанностей. На год. Пройдет год, и развод будет признан окончательным.
– Что ты против нее имеешь, Ингмар? Подумай сам – девушка из уважаемой, состоятельной семьи…
– Ничего я против нее не имею. – Карин показалось, что ответ Ингмара прозвучал уклончиво.
– Так кто же настаивает на разводе? Она?
– Да. Именно она. Барбру настаивает, как ты выразилась, на разводе.
– Если бы ты относился к ней по-человечески, никакого развода она бы не просила! Ни за что! – почти крикнула Карин.
Схватилась за подлокотники так, будто собралась их оторвать.
– Хорошо, что ни отец, ни Хальвор этого не видят.
– Это да. Что да, то да. Тем, кто умер, – лучше всех.
– Значит, ты приехал ради Гертруд?
Ингмар вместо ответа наклонил голову.
– Неужели тебе не стыдно?
– Стыдно. Но не так стыдно, как тогда, на аукционе.
– И как ты думаешь? Что люди скажут? Еще даже развод не получил, а уже с предложением.
– Не в предложении дело, – спокойно возразил Ингмар. – Я получил письмо. Пишут, что Гертруд сходит с ума. Так что времени приседать и кланяться нет. С обычаями потом будем разбираться.
– Незачем тебе затрудняться. Найдется кому позаботиться о Гертруд. И получше тебя.
Ингмар помолчал и поднялся.
– Не ожидал такого разговора, – сказал он с таким достоинством, что Карин невольно почувствовала то же беспрекословное уважение, которое всегда испытывала к отцу. – Я поступил с Гертруд подло и недостойно. Я поступил подло и недостойно с учителем и матушкой Стиной, а ведь они заменили мне отца и мать, и надеялся, что ты поможешь мне хоть как-то исправить ошибку.
– Если ты бросишь законную жену, ты только усугубишь положение. В жизни и так много подлого и недостойного, не надо стараться сделать ее еще подлее и недостойнее, чем она есть.
Карин изо всех сил старалась не дать гневу угаснуть. Она понимала: еще чуть-чуть, и она начнет видеть все глазами Ингмара – настолько влияла на нее знакомая с детства, уверенная и достойная, несомненно, ингмарссоновская повадка брата.
– Я-то думал, ты одобришь… я всего-то пытаюсь поступить по Божьим заветам.
– Одобрю? Как бы не так! Это прямо удивительно! Бросить законную жену ради старой любви – ты считаешь, что это Божий завет?
Ингмар пошел к двери. Он выглядел очень усталым и измученным – никак не скажешь, что этим раздавленным человеком движет всепоглощающая и неукротимая любовная страсть.
– Был бы Хальвор жив – даже думать нечего: он посоветовал бы тебе следующим же пароходом ехать домой и помириться с женой.
– Я принял решение – не следовать советам людей.
Карин тоже встала с кресла. Ей вновь овладела злость – Ингмар еще раз намекнул: следую, мол, Божьим заветам и ничьим иным.
– Не думаю, что Гертруд испытывает к тебе те же чувства, что и раньше.
– Прекрасно знаю: здесь, в колонии, никто и думать не хочет о замужестве. Но попробую.
– То, о чем и как мы думаем в нашей общине, – не твоя забота, Ингмар. Но к моим словам тебе все же стоит прислушаться. Ты должен понять, что Гертруд изменилась. У нее теперь другая любовь.