Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 72)

Барбру постаралась придать вопросу скептические нотки, но из этого мало что вышло: она резко подняла голову, будто с плеч свалилась огромная тяжесть.

– Хотелось бы, – сказал Ингмар очень серьезно. – Кем бы я был, если б ходил, потирал руки и хвастался: вот, мол, я какой! Бросил Гертруд, а она меня до сих пор любит.

– Если бы это было правдой… Если бы Гертруд нашла свое счастье, то и я бы решилась…

Барбру вновь опустила голову. Вспыхнула искра надежды – и тут же угасла.

Ингмар вернулся на хутор. Там его ждало письмо – на этот раз далеко не такое радостное и полное надежд, как предыдущие, те, что он получал зимой и весной.

Скорее наоборот. Ингмар закрыл глаза и долго сидел неподвижно.

Хальвор умер, Гунхильд умерла. Гертруд ведет себя странно.

Письмо написал Хёк Габриель Матссон. Габриель, как мог, старался избегать определений, но было понятно: боится, что Гертруд потеряет рассудок.

Счастья мне не будет, заключил Ингмар. Я не отмолил свой грех. С чего я решил, что Господь удовлетворится тем, что я сделал. Хотя, если быть честным, ничего я не сделал. Ничего такого, чем можно было бы гордиться. Нет, Господь не удовлетворится, пока я не попытаюсь хоть как-то восстановить то, что разрушил.

В августе он вновь поехал на выпас.

– У нас горе, – сказал он, едва завидев Барбру.

– Горе?

– Твой отец. Он умер.

– Да… горе.

Она присела на тот же камень, показала Ингмару на место рядом и долго молчала, прежде чем сказать:

– Теперь мы можем поступать как хотим. Вернее, как должны. Выбрать то, что правильно и хорошо для всех. Мы должны развестись.

Ингмар хотел было перебить ее, но она предостерегающе подняла руку.

– При его жизни это было невозможно. Но теперь мы должны как можно скорее подать на развод. Ты и сам понимаешь.

– Нет. Не понимаю.

– Ты же сам видел ребенка, которого я тебе родила.

Ингмар кивнул.

– Красивый мальчик.

– Слепой. И вырос бы дурачком.

– Не имеет значения. Важно, что я хочу, чтобы ты оставалась моей женой.

Она сложила руки в молитвенном жесте и что-то пробормотала.

– Ты благодаришь Бога за такое решение?

– Все лето я молилась, чтобы Господь дал мне свободу.

– Ты с ума сошла! Хочешь погубить наше счастье из-за дурацкого суеверия?

– Никакое не суеверие, – печально сказала Барбру. – Ребенок был слеп.

– А вот этого никто не знает! – чуть не крикнул Ингмар. – Если бы он выжил, ты бы поняла: никакой он не слепой.

– А следующий ребенок родится идиотом, – так же задумчиво произнесла она. – По-другому и быть не может, потому что теперь я в этом уверена.

Ингмар попытался возразить, но она его остановила.

– Не только из-за ребенка. Я хочу взять развод не только из-за ребенка.

– А из-за чего же?

– Хочу, чтобы ты съездил в Иерусалим и привез Гертруд.

– Ни за что.

– Ради меня. Я места себе не найду, пока ты ее не привезешь.

– Ничего более безумного ты и придумать не могла.

– И все же ты поедешь. И знаешь почему? Потому что это правильно. Потому что это по совести. И ты сам понимаешь: пока мы с тобой живем как муж с женой, Господь не перестает слать нам наказание за наказанием.

Барбру ни секунды не сомневалась: Ингмар уступит. Он не тот человек, который может примириться с постоянными угрызениями совести.

– Как ты не понимаешь? – спросила она, хотя вопрос был риторическим. Она прекрасно знала: он понимает. – У тебя есть возможность восстановить, спасти все, что ты разрушил в прошлом году. О хуторе можешь не беспокоиться: выкупишь его у меня, когда вернешься. А хозяйство оставь на меня, я уже научилась разбираться, что и как на хуторе.

И что вам сказать? Ни минуты не медля они вернулись на хутор – надо было подготовиться к разводу. Барбру наконец-то обрела покой, она даже улыбалась то и дело без всякой на то причины, а Ингмар мучился. Ему не хотелось признаваться, но его самолюбие страдало: он досадовал, что Барбру так легко с ним расстается. А она только и говорила, как хорошо будет ему с Гертруд. Рисовала заманчивые картины: представь только, как будет счастлива Гертруд, когда ты приедешь за ней в Иерусалим!

Неужели Барбру и в самом деле никогда его не любила? Скорее всего, так и есть. Любила бы, не говорила б с таким воодушевлением о предстоящем воссоединении его с Гертруд.

Наконец Ингмар не выдержал и грохнул со всей силы кулаком по столу.

– Хорошо! – выкрикнул он. – Я еду, еду. Но при одном условии: до моего отъезда ты даже словом не заикнешься про Гертруд.

– Вот и славно, – обрадовалась Барбру. – Не бойся, все будет хорошо! Только помни, Ингмар: пока ты с ней не помиришься, покоя мне не найти.

И они прошли через всю обязательную волокиту. Предупреждение пастора, предупреждение приходского совета, суд.

И осенью, сразу после оглашения решения суда о разводе, Ингмар уехал в Иерусалим.

Письмо Ингмара

На следующий день после приезда брата Карин Ингмарсдоттер сидела, как обычно, одна в своей опустевшей после смерти Хальвора комнате. С какой радостью вспоминала она вчерашний вечер, когда Ингмар принял участие в традиционном собрании колонистов! Но к утру возбуждение прошло, и она, как всегда в последнее время, неподвижно сидела в сделанном Хальвором кресле. Не занималась никакой работой и изучала одной ей известную точку в пространстве.

Открылась дверь. Вошел Ингмар, а Карин его даже не заметила, пока он не встал рядом и не положил ладонь ей на плечо. Ей стало стыдно – с чего бы это она бездельничает, что брат подумает! Она слегка покраснела, схватила недовязанный носок и начала бойко шевелить спицами, не особо обращая внимание, как ложатся петли, – больше для вида.

Ингмар пододвинул стул и молча сел рядом, не поднимая глаз на Карин. Только сейчас ей пришло в голову, что накануне они говорили только о иерусалимской жизни. Она даже не удосужилась спросить брата, как у него дела. Или хотя бы узнать, с чего бы он бросил все и приехал сюда, на край света.

А ведь он наверняка только и ждет удобного момента, чтобы поговорить именно об этом.

Ингмар несколько раз пошевелил губами, собираясь начать разговор. Но так и не вымолвил ни слова. Карин исподтишка за ним наблюдала.

Выглядит намного старше своих лет. Даже у отца не было таких глубоких морщин на лбу. Болел недавно, что ли… Или из-за переживаний. Видно, трудно достались ему эти два года. Что же такое могло произойти? Она смутно помнила: что-то ей читали, какой-то отрывок из письма, там речь шла среди прочего и о нем. Но она тогда была так поглощена горем, что никакие сигналы из окружающего мира до нее не доходили, а если и доходили, то в виде неопределенного шума, в котором невозможно вычленить какие-то внятные детали.

Карин попыталась осторожно затронуть какие-то вопросы, которые могли бы заинтересовать Ингмара, заставить его говорить, – она же не могла признаться, что на фоне всех потрясений не особо интересовалась его судьбой. Прежде всего – важно узнать, почему он сорвался с места и примчался в Иерусалим.

– Как хорошо, что нашел время зайти, – неопределенно начала Карин. – Хоть расскажешь немного, как там дела в родных краях.

Ингмар улыбнулся осторожности подхода.

– Да уж, – сказал он. – Думаю, у тебя немало вопросов накопилось.

– Так уж всегда с нашим народом там, в Даларне… – Карин говорила медленно, на ощупь подбирая самые нейтральные слова, чтобы не попасть впросак с каким-нибудь дурацким вопросом. – Надо на кого-то равняться. То отец наш, то Хальвор, то учитель Сторм. А на кого теперь оглядываются?

Ингмар промолчал. Сделал вид, что рассматривает затейливый узор на мозаичном полу.

– Пастор, может быть? – предположила Карин. – Может, теперь все ждут, что скажет пастор?

По-прежнему молчание.

– А знаешь, что я думаю? Брат Юнга Бьорна, Пер. Он, наверное, сейчас самый достойный, как он скажет, так и поступают.

Но и на этот раз не дождалась ответа.