Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 71)

Барбру весело засмеялась.

– Всерьез? Ну нет… никакого проклятия я на себе не чувствую.

А все же красивая у меня жена, неожиданно решил Ингмар и поделился с ней этой впервые пришедшей мыслью. Правда, не так определенно, как подумал.

– Что я могу сказать? И с телом, и с душой у тебя все в порядке, – вот как он выразился. – Лучше и желать нечего.

А весной Барбру родила. Во время беременности он не заметил ни малейших признаков тревоги или хотя бы озабоченности. Она держалась молодцом. Ингмару иной раз казалось, что жена просто-напросто забыла про визит своего бывшего нареченного. А что касается самого Ингмара, то у него и выбора-то не было: что ему оставалось, как не показывать жене всем своим поведением, что и он не верит в мрачные пророчества. Не погружаться в мрачные размышления – дескать, еще немного, и наказание Господне непременно меня настигнет. Предательство не может остаться безнаказанным. Не может – что да, то да, не может. Господь его обязательно накажет, но она-то тут при чем? И зачем ей, будучи на сносях, огорчаться, глядя на кислую физиономию мужа, который ее не любит?

Он начал вникать в хозяйственные мелочи, помогал, кому мог. Не дело – ходить все время с мрачным видом. Надо помогать людям, следить, чтобы все шло по заведенному порядку. И заодно показать Барбру, что он и вспоминать не вспоминает о дурацком проклятии.

Родился мальчик. Радости Барбру не было конца. Красивый, хорошо сложенный, с высоким широким лбом и большими, уже на следующий день после рождения прояснившимися глазами.

– Видишь? В полном порядке, ничего такого…

– В полном порядке, – как эхо, повторил Ингмар. Он стоял, сцепив руки за спиной: боялся даже прикоснуться к такому хрупкому созданию грубыми мужицкими лапами.

– А сейчас я тебе покажу, – сказала жена, зажгла свечу и поводила перед мордашкой новорожденного. – Видишь? Он следит за светом.

– Ясное дело. Вижу, – подтвердил Ингмар.

Если быть честным – он ничего такого не заметил. Но если Барбру говорит, значит, знает. Уж кому-кому и знать, как не ей.

Через несколько дней поглядеть на ребенка приехал тесть Ингмара со своей новой женой, мачехой Барбру. Та вынула ребенка из колыбели, взвесила на руках и одобрительно кивнула.

– Крупный мальчик.

И тут же начала рассматривать голову.

– А это только мне кажется, что головка великовата?

– В нашем роду все большеголовые, – вмешался Ингмар.

– А он здоров, твой ребенок? – неожиданно спросила свекровь и положила ребенка на место.

– Растет с каждым днем.

– А он не слепой? Как ты можешь быть уверена? То и дело белки выкатывает.

У Барбру задрожали губы.

– Попробуйте со свечой, – примирительно сказал Ингмар. – Сами увидите. Все у него с глазами в порядке.

Барбру торопливо зажгла свечу и поднесла к личику младенца.

– Вы же видите! – с надеждой сказала она.

Ребенок тихо лежал в колыбели.

– Да поглядите же: он поворачивает глазки за свечой! – обратилась Барбру к мачехе.

Та промолчала.

– Он засыпает, хватит его теребить, – решила Барбру.

– А назвать-то как назовете? – спросила мачеха после долгого молчания.

– В нашем роду старшие мальчики всегда Ингмары.

– А я хотела тебя попросить, чтобы мальчика назвали Свеном, как отца твоего.

Вновь наступило молчание. Барбру смотрела в пол, хотя Ингмар заметил: она то и дело исподтишка на него косится.

– Нет, – сказал он. – Ваш муж, само собой, очень достойный человек, но старший мальчик будет зваться Ингмаром.

На восьмой день жизни у мальчика ночью начались ужасные судороги, и к утру он умер. Родители так и не узнали, здоров ли был мальчик или и в самом деле слеп от рождения. Они себя уговаривали – да конечно же, здоров, нечего даже сомневаться, – но полной уверенности не было.

После разговора со Стигом Ингмар резко изменил свое отношение к жене. Иной раз вел себя так, будто у них чуть ли не медовый месяц. Нет, конечно, нельзя сказать, что у него поубавилось уверенности в том, что его первая и единственная любовь – Гертруд. Но он постановил вот что: я, может быть, и не люблю Барбру, но не имею права плохо к ней относиться, тем более теперь, когда ей пришлось такое пережить. Барбру должна понимать, что не одинока в этом мире, что у нее есть муж, который о ней заботится.

Чтобы Барбру сильно оплакивала смерть младенца – нет, такого не было. Закрадывалось подозрение, что в глубине души она даже довольна таким исходом. Недели через две окончательно успокоилась. По виду и не подумаешь, что она подавлена и удручена свалившимся горем.

Весной Барбру уехала на летний выпас. Ингмар остался дома один, и с ним начало происходить нечто странное. К примеру, возвращался домой и ловил себя на том, что ищет глазами Барбру. Или, стоя у верстака, откладывал рубанок и вслушивался: казалось, что слышит ее голос. Его не покидало ощущение: в доме чего-то не хватает.

В субботу он поехал навестить Барбру на выпасе и застал ее сидящей на камне около хижины. Руки бессильно лежат на коленях. Увидела приближающегося Ингмара, но даже не поднялась ему навстречу.

– Странные вещи происходят. – Ингмар присел рядом.

– Вот как… – без всякого выражения сказала Барбру.

– Ловлю себя на том, что ты мне начинаешь нравиться.

Жена посмотрел на него, и он заметил, что она смертельно устала. Даже веки поднимает с трудом.

– Поздно уже… – снова без всякого выражения сказала Барбру. Прозвучали эти два слова так безнадежно, что ему стало страшно.

– Нет, – произнес он решительно. – Это не для тебя – торчать тут одной в лесу.

– Разве? А я думаю – наоборот. С удовольствием прожила бы тут всю жизнь.

Ингмар начал говорить, что последние дни она не выходит у него из головы, что он не думает ни о чем и ни о ком, кроме нее. И не предполагал даже, что такое возможно.

– Тебе следовало бы все это мне сказать прошлой осенью, – коротко ответила Барбру.

– А что было прошлой осенью? Тогда я тебе нравился?

– Каждый вечер молила Бога, чтобы ты меня полюбил. Ты мог бы топтать меня ногами, лишь бы услышать от тебя хоть одно ласковое слово.

– Как же так… я вовсе не потому… у тебя же не было никаких причин, чтобы я тебе нравился! – удивился Ингмар и сам понял, что сморозил глупость.

– Причин… – Барбру горько усмехнулась. – Все причины уже были. Отец только и говорил про Ингмарсгорден и вас, Ингмарссонов. Он настолько надоел со своими рассказами, что я только и мечтала, как бы убедиться, что все не так, как он рисует в своих мечтах. И хозяйство не такое, и ты не такой… наверняка, думала, все не так, как он рассказывает. Но стоило мне только перешагнуть порог вашего старинного дома, сразу поняла: вот место, где я хотела бы прожить всю жизнь.

– Почему это? – спросил Ингмар и застеснялся; вопрос показался ему глуповатым.

– Почему? Думаю, все потому же: из-за отца. Всего неделя жизни у вас – и я поняла: все лучшее, что есть в моем отце, – отсюда. Традиции, никакой суеты, доброжелательность к любому, неважно, беден он или богат, – всему он научился у вас. Думаю, всю жизнь он старался быть как Ингмарссон и меня воспитывал как дочь Ингмарссонов.

– Ну да… это же он тебя воспитывал, без матери.

– Мама умерла, когда я совсем маленькая была.

– Ну вот, сама видишь. Ясное дело, тут и другого пути нет. Все равно полюбил бы тебя рано или поздно.

Барбру бросила на него быстрый, испытующий взгляд.

– Осенью мне казалось: та, другая, просто-напросто ослепила тебя, околдовала, бывает такое, я слышала. Что до меня, я и вообразить не могла, как можно полюбить кого-то еще, не такого, как ты. Думала, должен же и ты рано или поздно заметить, что нас с тобой связывает что-то особенное… да и заметил бы, если б не Гертруд.

Ингмар по своей привычке долго обдумывал ее слова, и в конце концов поднял на нее глаза и улыбнулся.

– Ты, должно быть, считала, что я лучше, чем я есть.

– А это как понять?

– Ну как… думала: вот, настоящий парень, такой-то уж если что решил, то решил. И я так думал – до поры до времени. Думал, подлость какая – изменить Гертруд. А потом поглядел – жить-то мне с тобой, а не с Гертруд. И что ж, и себе, и тебе жизнь портить? Сам во всем виноват, а вину на других перекладывать?

– Все это так, все так, – задумчиво и тихо произнесла Барбру. – А что-то и не так.

– Гертруд написала мне письмо – мол, не думай обо мне. Я счастлива. Так и написала: счастлива. Мне никогда бы не стать такой счастливой, если б мы с тобой поженились. И Хальвор то же самое пишет, и Карин. Подтверждают: если кто из нас и счастлив здесь, в Иерусалиме, то это Гертруд.

– И ты этому веришь?