Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 70)

Стиг Бёрьессон бесстрашно подошел поближе.

– Я тебе кое-что скажу, – прошипел он. – Ты меня ударил. А это тебе мой ответ, думаю, побольнее будет. Не ударил бы, не сказал. Значит, ты влюблен в эту самую Барбру… а знаешь ли ты, что она ведет свой род от объездчика лошадей в Соргбакене[25]?

Стиг сделал паузу – подождал реакции, но Ингмар только плечами пожал.

– Ну и что? Что ты имеешь в виду?

– Ага… значит, не знаешь. – У Стига в горле что-то забулькало, то ли от злости, то ли от радости. – Так я тебе расскажу. Жил такой парень, лошадьми занимался. Меняла, короче. От ярмарки до ярмарки. С конями обращался как зверь и шельма был – тот еще. То белое пятно на лбу нарисует у всем известного бешеного зверя – и вроде бы не узнать его. То откормит какую-нибудь клячу так, что шерсть блестит, храпит, глазом зыркает – ненадолго, конечно. Дня на два хватает, а он, глядишь, ее уже обменял. А бил коней так, что шкура на спине слезала до мяса. Тут уж он и сам делался как бешеный.

И вот приехал он как-то на ярмарку. День проходит, другой – ни одной мены. А чему удивляться – народ уже знал: этот прохвост так часто надувал людей, что лучше с ним дела не иметь. Мало того – еще и такого одра привез менять, без слез не взглянешь. Погнал беднягу в галоп, нахлестывал так, что кровь брызжет во все стороны, люди еле отшатнуться успевают… короче, зверь зверем.

К вечеру даже он сообразил – никто этого коня не купит. Но под конец решил: дай, думаю, попробую еще разок. И погнал несчастное животное, да так, что опять люди шарахались во все стороны. Но в самом разгаре этой отчаянной скачки он заметил легкую двуколку, запряженную прекрасным черным жеребцом. Двуколка катила по ярмарочной площади ничуть не медленнее, а быстрее. При этом парень не прилагал ни малейших усилий, даже к плети не притрагивался – она так и торчала у него за поясом. Наш меняла остановил повозку. Парень тоже соскочил с коляски и двинулся к нему. Небольшого роста, худощавый, с острой бородкой. Одет во все черное. Сюртук из какой-то неизвестной, но, видимо, недешевой ткани. И крой чужой – обычно-то увидел, как рукава вшиты, и сразу ясно, из какого уезда.

К тому же парень, как тут же стало понятно, глуп как пробка. У него, видите ли, дома еще одна лошадь, только гнедая, и ему очень хотелось бы приобрести к ней пару. Так что если хочешь поменяться – скажу спасибо. Коняга, что у тебя в упряжи, такой же масти, говорит. Ну, прямо не отличить. Мне он очень даже подойдет. Если, конечно, он годится на что-то. И добавил: с твоей стороны было бы нехорошо меня обманывать. Я, говорит, кое в чем понимаю, но не в лошадях. В лошадях, говорит не смыслю ни бельмеса. Меня обмануть – нет ничто, но ты, как я вижу, парень честный.

Тут же и ударили по рукам. Неизвестный с бородкой повел под уздцы его измученного одра, а меняле достался великолепный, ухоженный жеребчик. Признаться, он даже и мечтать не мог о чем-то подобном.

Бывает же, подумал меняла. День начался – хуже некуда, а кончился вон как. Как во сне. Никогда за всю свою жизнь он даже рядом не стоял с таким роскошным, безупречно сложенным животным.

Дом его был совсем недалеко от площади, где проходила ярмарка. Еще только начало смеркаться, когда он открыл ворота и увидел, что двор полон старых приятелей, лошадников не только из его уезда, но и из соседних. Как только они его завидели, начали хохотать, а кое-кто даже ухитрился подбежать и хлопнуть по плечу.

«И что тут смешного?» – удивился меняла.

«Как это – что смешного? Мы стоим здесь и ждем – неужели тому парню все-таки удалось всучить тебе слепого жеребца. Он только ехал на ярмарку, когда мы его встретили. Бьюсь об заклад, говорит, что я его надую. Тебя то есть».

Меняла выскочил из коляски и что есть силы ударил жеребца рукояткой плети. Конь не шевельнулся. Даже не попытался уклониться от удара. Правы они – конь слеп.

И он тоже ослеп, только от ярости. Совсем рассудок потерял. Сжал зубы, выпряг жеребца, взял под уздцы и повел к крутому обрыву за домом. Конь послушно шел за ним, даже подгонять не пришлось. Но как только они подошли к краю, остановился и уперся всеми четырьмя копытами. Под ним была глубокая, усыпанная камнями расщелина, откуда крестьяне многие столетия таскали гравий для дворов и дорожек. Меняла и кричал, и бил жеребца плеткой, и подтаскивал его к обрыву – ни в какую. Жеребец пугался все больше, поднимался на задние ноги, отчаянно ржал, но вперед идти не хотел. Наконец понял – выхода нет. Отошел подальше, разбежался, полыхнул черной гривой, прыгнул – и полетел в овраг. Там и остался лежать – разбился, чего уж там.

Меняла вернулся во двор.

«Теперь, думаю, вам не так смешно. Идите к вашему мошеннику-приятелю, с которым об заклад бились. Так и скажите: лежит, мол, твой красавчик на дне оврага со сломанной шеей. Пусть посмеется».

– Но история-то на этом не кончается, – продолжил Стиг Бёрьессон. – Ты послушай, что дальше было. Через какое-то время жена этого менялы родила сына – мало того что слепой, так еще идиот идиотом. И сколько она сыновей ни рожала – все такие же. Слепые как кроты и дурачки к тому же. Никуда не годятся. А дочери наоборот: красавицы, умницы, всех до единой хорошо замуж повыдавали.

Ингмар стоял и слушал как завороженный. На этом месте рассказа Стиг сделал паузу. Ингмар хотел было уйти, но тот опять продолжил:

– Выдать-то выдали, но вот беда: начали дочери рожать – та же история. Дочки – красотки, ласковые да разумные, а сыновья – слепые дурачки.

И так до сегодняшнего дня. Никого не миновало: женился на красавице из этого проклятого рода – получай слепого недотепу в наследники. Потому и называют их надел Соргбакен – кроме горя, ничего.

Ингмар смутно припомнил – да, он слышал эту историю еще в детстве, но тогда ее рассказывали как притчу: дескать, с животными надо обращаться по-доброму, а то вон что бывает. Даже в голову не приходило, что в ней есть хоть крупица истины. Он засмеялся.

– Ты, похоже, не веришь. – Стиг не без опаски приблизился на шаг. – А я тебе напомню. Все из Соргбакена разъехались по разным местам – посчитали, забудется их проклятие со временем. Уехать-то уехали, но мать моя все разузнала. Разузнала и молчала, пока я не собрался жениться. А вторая жена Свена Перссона, мать Барбру, как раз из этого меченого рода. Понял, нет? Свадьба, конечно, псу под хвост, но я молчал, как и почему. Честному человеку не полагается сплетничать. Молчал и молчал, пока ты меня не ударил. Больше тебе скажу: и сам Свен Перссон не знает, на ком он был женат. Жена померла, оставила ему только одну дочь – Барбру. А дочки-то из проклятого рода, я же говорил, – загляденье, пальчики оближешь. Так что, Ингмар, все по справедливости. Нечего руки распускать. А распустил – получай, что заслужил. Как постелешь, так и поспишь. А я-то все думаю – что за наследник у тебя будет. Ингмар Ингмарссон, ясное дело. Кто ж еще? Так что желаю вам с супругой долгих лет жизни.

Пока Стиг Бёрьессон, чуть не хихикая от злорадства, рассказывал эту странную историю, Ингмар Ингмарссон заметил, как во входной двери промелькнула яркая юбка. Значит, Барбру вышла в сени, увидала Стига, затаилась и выслушала весь рассказ от слова до слова.

Ему стало не по себе. Неудачно вышло – эта сплетня вовсе не для ушей Барбру. Все может быть. Может, и не сплетня. Может, Бог наказал его все-таки за предательство. Не сразу, но наказал. Ингмар, признаться, ничего другого и не ждал.

И, как ни странно, впервые до него дошло: разве Барбру виновата, что ему пришлось на ней жениться? Никакой вины ее нет, ее тоже вроде как заставили, как и его самого. А раз у тебя есть жена, надо о ней заботиться. Так уж заведено у Ингмарссонов.

Он вынудил себя засмеяться.

– Хорошая история, – Ингмар пожал плечами. – Правильно сделал, что рассказал. Теперь я, по крайней мере, понимаю, что ты не просто подлец, а еще и трус. А с труса какой спрос? Нечего мне на тебя злиться. Иди своей дорогой.

– Вот как? Ты, значит, так это понял?

– Ты же не рассчитываешь, что я такой же идиот, как ты? Что я откажусь от своего счастья ради старой суеверной сплетни?

– Ну что ж, я сказал все, что хотел. Еще раз говорю: если б ты не полез на меня с кулаками, молчал бы. Посмотрим через годик – что останется от твоей уверенности.

Стиг повернулся и собрался уходить.

– Ты же хотел поговорить с Барбру? – напомнил Ингмар.

– Нет… в другой раз.

И ушел. Ингмар проводил его глазами и вернулся в дом. Надо срочно поговорить с женой. Она же наверняка слышала весь этот разговор.

Барбру, как он и предполагал, дожидалась его в сенях.

– Ингмар… уж кто-кто, а ты вряд ли поверишь в эту старую сказку, – не успел он и слова вымолвить, улыбнулась она. – Даже если что-то похожее и случилось больше ста лет назад, меня-то это с какого боку касается? И опять же – если вообще что-то случилось, если все это не злобная байка.

– Значит, ты слышала наш разговор? – спросил Ингмар. Ему не хотелось признаваться, что он заметил ее в сенях.

– И разговор слышала, и всю историю. Многие слышали, странно, что мимо тебя прошла. Еще раз: ко мне-то это имеет какое отношение?

– Жалко, что слышала, – ворчливо произнес Ингмар. – Ладно, слышала и слышала. Главное, чтобы всерьез не принимала.