Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 69)
После того разговора он оставил меня в покое. На пару лет, наверное. Или около того. Ни слова про замужество, как воды в рот набрал. А мне больше ничего и не надо. Я вела все хозяйство. Как он овдовел, всем заправляла я. Но вот, ты сам знаешь когда, – в мае приезжает отец и зовет меня. Вот так, говорит. Хотела Ингмара Ингмарссона – получи Ингмара Ингмарссона и весь Ингмарсгорден.
Я аж обомлела, а он дальше:
«Слово дала – держи. Ничего другого от тебя не жду. Я купил Ингмарсгорден за сорок тысяч крон».
«Но у Ингмара же есть невеста!»
«Не так-то много она для него значит, если он делает тебе предложение».
Ингмар с каждым словом делался все мрачнее. Не странно ли? В ее рассказе вся история выглядит как дурацкое пари. Подумать только: я предал Гертруд, потому что Барбру вздумалось пошутить с отцом!
– Я не знала, что делать, – продолжила Барбру. – Но, признаюсь, меня тронула щедрость отца. Не пожалел ради меня таких денег! Как я могла сразу отказаться? И вспомни: я и знать не знала, как дорог тебе этот хутор! А отец поклялся: если я не соглашусь на этот брак, тут же продаст хутор этой компании, ну, ты знаешь – той, что скупает у нас лес. Да и дома у нас к тому времени все пошло наперекосяк. Отец опять женился, в третий раз уже, а ты сам знаешь, каково – вчера ты хозяйка, а сегодня делай, что мачеха прикажет. И раз уж я сразу не воспротивилась… а что значит – не воспротивилась? Не нашлась что ответить – вот и не воспротивилась. Раз не нашлась – значит, так тому и быть, как отец повелел. А если честно – не приняла всерьез.
– Ясное дело – не приняла. Какое там – всерьез! Я для тебя вроде игрушки.
– И не принимала, пока не услышала, что Гертруд сбежала от родителей и уехала в Иерусалим. И с тех пор места себе не нахожу. Я и не думала, что сделаю кого-то несчастным, что…
Ингмар хотел возразить, но она подняла руку и продолжила:
– И что ж ты думаешь – я слепая, что ли? Не вижу, как ты мучаешься? И все из-за меня…
– Ну нет, – на это раз Ингмару удалось ее прервать. – Ты тут ни при чем. Моя вина. Кругом моя вина. Что заслужил, то и получил.
– Не знаю, как смогу с этим жить. – Барбру будто и не слышала его отчаянного признания. – Сколько бед я принесла! Каждый вечер сижу и жду – вот сейчас придут и скажут – все, нет больше Ингмара. Слышу шум во дворе – к окну: уж не тебя ли принесли? И как мне жить потом? Разве смогу я простить себе, что погубила хорошего человека?
Пока она, впервые за полгода, рассказывала о своих чувствах, Ингмара посещали странные мысли. Ведь и ей нужна помощь. Она тоже нуждается в утешении. С чего бы ей за меня беспокоиться? А может, и не за меня, а за себя: каково ей жить с мужем, который ее не замечает? Уж лучше бы молчала, держала все при себе. А тут вон что… Что же мне теперь, и ее беды на себе тащить?
Но что-то ведь надо ей ответить. После таких слов не отмолчишься.
– Нечего тебе беспокоиться. С меня и так грехов хватит.
Сказал и удивился: такой вздох облегчения, какого и не слышал от нее ни разу. И лицо вроде бы просияло. Надо же, всего несколько слов, а ей уже легче.
Ингмар, конечно, был совершенно равнодушен к жене, но все же после этого разговора решил пару вечеров провести дома – пусть немного успокоится. Поняла она или не поняла – неизвестно; виду не показала. Такая же спокойная, молчаливая и ровная в обращении, как и всегда.
Но тут надо сказать вот что: Барбру очень заботилась о живущих в Ингмарсгордене стариках. Так заведено было у Ингмарссонов: арендаторы и наемные рабочие считали хутор своим домом. И многим, кто уже не мог работать, особенно одиноким, предлагалось жилье. И вот эти-то Барбру обожали.
Осенними и зимними вечерами старики поодиночке тянулись к очагу в большом доме, собирались и рассказывали истории. И старушка Лиза, и Корп Бенгт, и другие – наперебой. Ингмар после разговора с женой заставил себя остаться дома – и тоже присел к очагу. И, к своему удивлению, заметил, что время тянется не так уж мучительно, как он опасался.
Его хватило на два вечера. Третий пришелся на воскресенье. Барбру неожиданно достала гитару, настроила, начала петь – и надо же, выбрала именно ту песенку, которую Гертруд любила. Тут Ингмар не выдержал, нахлобучил шапку и ушел.
На дворе стояла холодная осенняя ночь, шел мелкий колючий дождь. Было темно, как в пещере. Луна, может, где-то и светила, но за тяжелыми тучами разве разглядишь. Спустил лодку, догреб до школы, вышел на берег и уселся на тот самый большой камень, о котором говорила Барбру. Ингмар вспоминал Гертруд, счастливое время, когда верность слову, честность и справедливость казались ему, как и всем Ингмарссонам, само собой разумеющимися. Просидел почти до полуночи, а когда вернулся домой и зачалил лодку, заметил на мостках Барбру.
Это ему не понравилось, но он удержался. Не сказал ни слова, пока не вернулись в маленькую спальню.
– Или я уже не могу уходить и приходить когда хочу?
Не так-то трудно было угадать в его тоне недовольство, но Барбру смолчала. Сунула лучинку в огонь, дождалась, пока вспыхнет, и зажгла свечу. И только тогда он заметил, что одежда ее промокла насквозь и прилипла к телу. Барбру, по-прежнему не говоря ни слова, принесла ужин и постелила постель. С платья капала вода, но она вроде бы и не замечала вызывающей нелепости собственных действий. Стелет постель, а с платья на белую простыню капают серые мутные капли. И по виду не скажешь, что злится или хотя бы раздражена, – спокойна, как всегда.
Ингмар покачал головой.
– Скажи-ка мне, Барбру… а если бы я поступил с тобой так же, как с Гертруд? Что бы ты сделала? Тоже простила?
Ответ был предельно короток:
– Нет.
Глаза ее блеснули, как клинок кинжала. А может, свет так упал.
Он помолчал. А почему же она простила этого Стига?
И ему показалось, что он заранее знает ответ.
Через пару дней произошло маленькое происшествие: Ингмар никак не мог найти долото. Всегда висело здесь, в петле над верстаком, и на тебе – будто тролли уволокли. Искал, искал, пока не вспомнил: вроде бы пару дней назад менял замок в спаленке при пивоварне. Пошел туда и застал такую картину: старушка Лиза лежит больная в постели, а жена его, Барбру, сидит рядом на табуретке и вслух читает Библию. Толстый том в массивном кожаном переплете с латунной окантовкой.
Он поискал глазами долото, не нашел, повернулся и вышел.
Должно быть, эта Библия из дома судьи.
Но внезапная мысль заставила его вернуться. Ингмар взял том из рук жены и посмотрел. Конечно же – судья здесь ни при чем. Это же та Библия, которую Карин, когда уезжала в Иерусалим, велела продать с молотка.
– Откуда она здесь?
Барбру молча пожала плечами.
– А ты разве не помнишь? – ответила вместо нее старушка Лиза. – И Барбру тебе не рассказывала? Она же ее выкупила.
– Значит, Барбру выкупила нашу Библию…
– И не только Библию. Нашел бы время да и поглядел в шкафу в гостиной.
Ингмар круто повернулся и пошел в большой дом. Открыл шкаф и сразу увидел два серебряных кувшина. Перевернул, глянул на штемпели на донышке – те самые.
Услышал за спиной какой-то звук и резко обернулся. На пороге с виноватым видом стояла Барбру.
– У меня были кое-какие деньги в Спарбанкене[24], – тихо сказала она.
Ингмар не мог вспомнить ни одного дня за последний год, когда он был бы так счастлив. Подошел и взял Барбру за руку.
– Спасибо, Барбру, – сказал он, вышел из комнаты и тут же себя обругал.
Это несправедливо по отношению к Гертруд – с чего бы ему благодарить женщину, отнявшую его у любимой? Его долг – не выказывать никаких чувств к женщине, насильно вырвавшей его из рук Гертруд.
Прошла еще неделя. Ингмар закончил возиться в мастерской, вымыл руки у рукомойника и направился в дом. Почти одновременно открылась калитка, и во дворе появился незнакомый мужчина. Ингмар подождал его у крыльца.
– А Барбру Свенсдоттер здесь? Могу я ее видеть? Я ее старый знакомый.
Объяснить почти невозможно, но Ингмар сразу догадался, кто перед ним.
– Ты, значит, Стиг Бёрьессон, – сказал он не столько вопросительно, сколько утвердительно.
Незнакомец удивился.
– Вот уж не думал, что меня кто-то здесь знает в лицо. Я ненадолго, мне только обменяться с Барбру парой слов. Только знаешь… не говори ничего Ингмару Ингмарссону, а то… мало ли что. Ему может не понравиться, что я приходил к Барбру.
– С чего бы Ингмару не понравится? Даже рад будет. Не каждый день удается поглядеть на такого негодяя.
Ингмар прекрасно знал: этот жалкий тип до сих пор внушал любому собутыльнику, что Барбру Свенсдоттер влюблена в него как кошка, и эта мелкая подлость приводила его в ярость.
– Негодяя? – высокомерно произнес Стиг. – Никто меня до сих пор негодяем не называл.
– Вот, значит, и пора пришла, – сквозь зубы процедил Ингмар и отвесил незваному гостю пощечину
Тот отскочил, но в драку не полез. Только побледнел от злости.
– Кончай. Спятил, что ли? У меня тут никаких дел нет. Хотел денежек занять.
Ингмар уже пожалел о своей несдержанности. С чего бы он так раскипятился? Будто под руку кто-то толкнул. Но на всякий случай продолжил в том же гневно-презрительном тоне.
– Только не воображай, будто я ревную, считаю, что ты до сих пор нравишься Барбру. Но ты ее предал и оплеуху заслужил, это уж точно.