Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 68)

Не станем осуждать Ингмара – разве мог он начать с женой разговор о том, о чем думал днем и ночью? Разве мог поделиться, что днем и ночью думает о своей любимой, о Гертруд, из-за него уехавшей в чужую и опасную страну? Нет, конечно же, не мог. Не мог и открыть ей тайну: каждый день, каждый час и каждую минуту ожидает он Божьего наказания. Бог не может оставить безнаказанным человека, нарушившего данное слово. А если и решит отложить наказание до Страшного суда, то отец его там, в раю, и весь род Ингмарссонов, да и все соседи, наверняка считают его негодяем и предателем. Разговаривают вежливо, уважительно, а только отвернешься – переглядываются и насмехаются. Дескать, разве может такой человек носить имя Ингмарссона? Ясное дело – не может.

А теперь пора рассказать, как и при каких обстоятельствах Ингмар Ингмарссон все же заметил, что у него есть жена.

Через пару месяцев после венчания молодую пару пригласили на свадьбу родственников из того прихода, где жили ее родители. Ехать было довольно далеко, и они остановились на постоялом дворе. Молодая жена сразу поднялась на верхний этаж, а он задержался внизу, напоил лошадь, задал овса и тоже пошел в номер. Ни слова не сказал жене, сел у окна и предался невеселым размышлениям – как трудно быть среди людей. Так-то вроде бы и ничего, а случай подвернется – сразу дадут понять, что они о тебе на самом деле думают.

Посмотрел на жену – все из-за нее.

Если бы она так не рвалась за него замуж, ничего бы и не было, так и остался бы уважаемым человеком. И соблазна бы не было, и не боялся бы смотреть в глаза порядочным людям.

Никогда раньше не приходила ему в голову такая мысль, а сейчас пришла – и он почувствовал, что ненавидит жену всеми фибрами души. Вышел на галерею и тут же отвлекся. Прямо под их номером был обеденный зал. Зашли двое, расположились за столиком и, к его удивлению, начали говорить о нем и его жене – должно быть, видели, как они приехали.

– Хотел бы я знать, как они поладили, Ингмарссон и Барбру.

– Никогда не думал, что Барбру Свенсдоттер выйдет замуж.

– Все же помнят, как она влюблена была в Стига Бёрьессона – помнишь его? Года три назад нанялся на лето работником в Бергерсгорден.

– Не пора ли нам ехать? – быстро сказала появившаяся на галерее молодая жена.

Ингмар покачал головой – те сразу поймут, что их подслушивали.

– Дождемся, пока уйдут, – и удержал ее за рукав.

Но крестьяне никуда уходить не собирались.

– Стиг, конечно, парень был видный, правда, бедный, как церковная крыса. Как только Бергер Свен Перссон заметил, что дочка влюбилась по уши, сразу выгнал его со двора. – Говоривший, видимо, хорошо знал подробности этой старой истории. – Выгнать-то выгнал, да поспешил: Барбру заболела от горя. Да так, что отец перепугался, как бы дочка руки на себя не наложила. Нашли Стига, поехали в церковь. Только тут вот какая история: после первого оглашения этот самый Стиг передумал. Не хочу, говорит, жениться – и все тут. Теперь, значит, уже сам Свен Перссон чуть в ногах у него не валялся. Нет, говорит Стиг. Не хочу – и все тут. Говорит, ненавижу я ее, твою Барбру, видеть ее не могу. И всем подряд болтал – никогда и никаких он ей нежных чувств не выказывал, сама за ним бегала.

Ингмару стало очень стыдно. Он не решался взглянуть на жену. Но раз уж начал подслушивать, надо узнать все до конца.

– Поганец он, этот Стиг, – заключил молчавший до того собеседник. – Но и получил по заслугам. Женился в конце концов на первой попавшейся девице – думаю, Барбру доказать хотел: не видать, мол, тебе меня, красавца такого, как своих ушей. Но и жена попалась – хуже не бывает. Бездельница, да и он такой же. Жить не на что. Пить, само собой, начал, последнее пропил. Жил бы теперь в какой-нибудь ночлежке, если б не Барбру. Она, добрая душа, им обоим помогает – и одеждой, и жратвой.

Крестьяне замолчали. Допили кофе, расплатились и ушли. Ингмар спустился во двор, запряг лошадь, а когда Барбру спустилась вниз, поднял на руки и подсадил в коляску. Она, конечно, подумала, что муж не хочет, чтоб она платье испачкала, а на самом-то деле не в платье дело. Ему стало ее жаль – надо же, такое пережить! Не то чтобы Ингмар так уж сильно опечалился рассказом – ему-то что за дело! – но жалость почувствовал.

В дороге он время от времени незаметно оборачивался и косился на жену. Вот, значит, она из какого теста… есть такие женщины: парень ее опозорил, предал, а она все равно ему помогает. И, конечно, всю дорогу не мог отделаться от мысли: а ведь он и сам такой же негодяй. Он, Ингмар Ингмарссон, поступил точно так же: обидел и предал Гертруд.

Они отъехали уже довольно далеко. Ингмар в очередной раз посмотрел на жену и увидел: она плачет.

– А плакать тут не о чем, – сказал он. – Что ж тут такого, если тебе кто-то нравится. Или мне. Сразу плакать, что ли?

А потом долго сидел молча и ругал себя, что не нашел слов помягче и поласковее.

Наверняка кое у кого, кто услышал бы такой рассказ про свою жену, этот самый Стиг долго не выходил бы из головы. Да что там – почти у любого. Но Ингмар не стал ни о чем спрашивать, тем более допытываться – а вдруг она до сих пор думает о его, этого поганца, измене? Какое ему дело – кто ей нравится, а кто не нравится? Он вновь и вновь погружался в свои невеселые размышления и почти забывал про существование Барбру. И что уж вовсе странно: его не удивляло, что она ведет себя так спокойно и ровно. Даже не вспылила ни разу, не обижалась, что муж ее не замечает. Хотя кто знает – может, и обижалась, но виду не показывала.

И, наблюдая изо дня в день это удивительное спокойствие, Ингмар постепенно убеждался: жена даже не догадывается, почему муж такой мрачный и о чем он все время размышляет.

Как-то осенью, примерно через полгода после свадьбы, в холодный и дождливый вечер Ингмар вернулся домой уже в темноте. В большом доме на хуторе все уже улеглись, только в маленькой спальне весело пылал камин. Жена принесла ужин – на удивление вкусный и разнообразный.

– Сними пальто, – сказала она. – Совсем же промокло.

Помогла ему снять пальто и вывесила на двух стульях у камина.

– Вот это да, – покачала головой. – Выжимать можно. И в самом деле – выжать, что ли, а то к утру не высохнет. Где ж тебя носило в такую погоду?

Впервые после свадьбы Барбру задала подобный вопрос. Обычно она ни о чем не спрашивала. Ингмар промолчал, ожидая продолжения.

– Люди говорят, ты чуть не каждый вечер сидишь на берегу на камне. На том, что около школы. Сидишь и с места не двигаешься.

– Люди много чего говорят.

Он постарался сказать эти слова спокойно и безразлично, хотя его неприятно задело: оказывается, за ним следят.

– Да, что правда, то правда. Люди много чего говорят. Но как ты думаешь, каково жене это слышать?

– Жене… уж если купили тебе мужа, так чего же ждать?

Барбру промолчала и попыталась вывернуть рукав. Мокрый толстый рукав с ватным подбоем совершенно задубел и никак не хотел выворачиваться. Ингмар удивился: она улыбалась.

– Я никого не покупала. Даже были бы свои деньги, не стала бы тебя покупать. Еще чего! Отец принудил.

Он присмотрелся – Барбру никак не была похожа на покорную овечку.

– Ты вроде не из тех, кого легко принудить.

– Это верно. – Она опять улыбнулась. – Но и отец не из тех, кому легко отказать. Если собака лису не догонит, он капкан поставит.

Ингмар вновь углубился в свои мысли, даже толком не расслышал ответ. А если и расслышал, обдумывать не стал. Но жена решила по-другому: коль уж начали такой разговор, надо продолжать.

– Я тебе вот что скажу, Ингмар. Отец ведь в детстве жил на вашем хуторе, так что для него во всем мире любезнее и места нет. Я только и слышала, пока еще маленькая была: а вот у Ингмарссонов, а вот Ингмарссоны… Ингмарссоны, Ингмарссоны… с утра до ночи одни Ингмарссоны. Так что я про вас знаю больше, чем вы сами про себя знаете.

Ингмар закончил есть, вытер рот и пересел к камину – спиной к огню, так, чтобы видеть ее лицо.

– Вот такое детство у меня было.

– Ни к чему тебе вспоминать все это, – сказал он.

Ингмар вспомнил, как на постоялом дворе чуть не силой заставил Барбру выслушать рассказ про ее несчастную любовь, и опять почувствовал укол стыда.

– Нет уж, дослушай. После того как Стиг меня предал, отец решил, что я вообще никому не нужна, и начал предлагать меня направо и налево. Обидно мне стало: неужели я такая уж никчемная, что меня надо навязывать кому ни попадя?

Барбру выпрямилась, отбросила пальто с недовывернутым рукавом на спинку стула и посмотрела Ингмару в глаза.

– Я ночей не спала, думала, как с этим покончить. И надумала в конце концов. «Вот что, – говорю ему. – Замуж я не пойду ни за кого, кроме как за Ингмара Ингмарссона». Ясное дело, знала не хуже других: ты собрался жениться на Гертруд, учителевой дочке, а Ингмарсгорден вообще не твой, там Тимс Хальвор за хозяина. Для того и предложила: сообразит, думаю, что дело-то невозможное, и оставит меня в покое. А отец аж побелел. Знаешь, что он сказал? «Тогда ты вообще никогда замуж не выйдешь». Так и сказал: вообще не выйдешь. Никогда. На том и порешим.

Но я-то вижу – мысль он не оставил. Ну хорошо, говорит. За Ингмара так за Ингмара. Даешь слово? А как же. Конечно, даю.

Ты-то, надеюсь, понимаешь: ни минуты не думала я, что ему и вправду в голову взбрело. В наших-то краях за Ингмара Ингмарссона – все равно что за короля выйти. А может, за короля и попроще будет. Но он упрямый, отец. Ты же его знаешь. За Ингмара – значит, за Ингмара.