Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 67)
– Как ты смогла догадаться? Ну да… я увидел, как этот муфтий из мечети Омара, ну тот, в лисьем меху, начинает командовать. Кое-кто уже выхватил кинжалы и подбирается ко мне все ближе – ясное дело, покончить с неверным, осмелившимся проникнуть в святая святых. Что ж еще с ним делать? Но странная история: мне не страшно. Боюсь только расплескать воду в потасовке. Окружили они меня, а я поставил кувшин на камни и молчу. А подошли поближе – раскидал их всех. Ты бы видела их физиономии! А чего тут удивляться: пусть, думаю, знают, каково биться с парнем из Даларны! Раскидал – это да, конечно. Что да, то да. Но радоваться рано. Поднялись они, отряхнулись. Еще несколько человек подошли. Вот, думаю, и все. Конец пришел.
– И тут встает шейх дервишей…
– Мог бы и не рассказывать: ты все угадываешь с полуслова! Ну да, подходит шейх и что-то говорит на их языке. Тихо так, спокойно, будто спать укладывает. И представь только: кулаки опускаются, кинжалы исчезают в складках кушаков…
– И я знаю, знаю, что он сделал потом… посмотрел на тебя своими черными, как ночь, глазами…
– Ну да… откуда ты знаешь? Посмотрел на меня своими черными, как ночь, глазами…
– А дальше, дальше?
Габриель лихорадочно придумывал продолжение, но в голову ничего не приходило.
– Да что там, ты наверняка и так догадалась, – схитрил он.
И да, оказывается, Гертруд видела всю сцену так ясно, будто она разыгралась у нее на глазах.
– Шейх мягко отодвинул тебя в сторону, – сказала она. – Отодвинул и заглянул в кувшин.
– Ну да… ясное дело – заглянул, – неопределенно подтвердил Габриель, ожидая подсказки.
– Он заглянул и долго смотрел… очень долго…
И не успела она вымолвить слово, Габриель уже знал продолжение.
– Ты ведь понимаешь, Гертруд, – когда я достал воду из колодца, в кувшине ничего не было, кроме чистой, прозрачной воды. Только вода.
– А теперь? Что теперь?
– На поверхности плавали две веточки.
– Само собой. Я так и думала… я так и думала!
– А на веточках – серые нераспустившиеся листочки, видишь?
– Конечно, вижу! Он, наверное, волшебник, этот главный дервиш!
– Конечно, волшебник. Добрый волшебник.
– И когда он достал веточки, они зазеленели и зацвели, да?
– Люди замерли и выдохнули. Все разом, – сказал Габриель. – А шейх дервишей с веточкой в руке пошел к муфтию. Показал на веточки, потом на меня. И легко понять, что он сказал. Он сказал вот что: «Этот христианин достал веточку из райского сада. Каждому понятно: его хранит Аллах. Нельзя его убивать». Муфтий наверняка с ним согласился, и он пошел ко мне с веточкой в руке, а листья на ней так и переливаются разными цветами: то красно-золотые, как медь, то серо-голубые, как сталь. Помог мне нацепить кувшины на коромысло и показал знаком: «Иди!» И я пошел, быстро, как только мог. Но все же не удержался, оглянулся пару раз. Дервиш так и стоял с веткой в руке. Поднял ее над головой, а присмиревшая толпа не могла отвести от него глаз. И не шевельнулся, пока я не сошел с Храмовой горы.
– Благослови его Бог, – с чувством сказала Гертруд. На губах ее играла спокойная мягкая улыбка. – И ты и в самом деле принес домой воду из райского колодца?
– Да, – кивнул Габриель. – Никаких препятствий больше не встретилось.
Гертруд, продолжая улыбаться, подняла голову с подушки.
Что я наделал! – с ужасом подумал Габриель. Она и в самом деле уверена, будто я принес воду из райского колодца! Получается, что я насмехался над ней… а теперь, теперь… она же может умереть, если я скажу, что никакой райской воды у меня нет!
В панике он схватил стоящий рядом стакан с водой, тот самый, который предлагала больной Бетси, и дрожащим от страха голосом произнес:
– Попробуй райской воды, Гертруд.
И с ужасом посмотрел, как Гертруд поднесла стакан к губам. Вот сейчас…
Она приподнялась и большими глотками выпила полстакана.
– Благослови тебя Господь, – прошептала Гертруд. – Теперь я не умру.
– Через пару минут попей еще.
– Нет… я хочу, чтобы ты дал этой воды всем больным. Они тоже выздоровеют.
– Ну нет, – твердо сказал Габриель. – Вода из райского колодца только для тебя. На других она не подействует.
– Но ты хоть сам попробуй, какая замечательная вода.
– Обязательно.
Он взял у Гертруд стакан, повернул так, чтобы коснуться губами именно того места, которого только что касались губы Гертруд, допил до конца. Хотел было поделиться – какая и в самом деле замечательная вода! – но прикусил язык. Гертруд уже спала легким, детским сном.
А он стоял и переводил взгляд с пустого стакана на спящую Гертруд.
Что с ним произошло? Почем он так счастлив, что девушка уснула? И какие высшие силы помогли ему нафантазировать эту невероятную историю? И самое главное: почему он, не задумываясь, повернул стакан так, что их губы как будто встретились?
Ингмар Ингмарссон
Хуторяне из Даларны прожили в Иерусалиме уже полтора года. Как-то в воскресный вечер они, как и другие колонисты, собрались на богослужение. Дело шло к Рождеству, но в Иерусалиме было очень тепло, и окна в зале собраний были открыты настежь.
Только начали петь одну из песен Санки, звякнул колокольчик у калитки. Всего один раз, тихо и робко; если бы не открытые окна, никто б и не услышал. Молодой колонист, сидевший ближе к двери, побежал открывать, а остальные продолжали петь – мало ли кто может прийти в колонию, никакого события.
Вскоре послышались тяжелые шаги – кто-то поднимался по мраморной лестнице. Дошел до верха и, прежде чем идти дальше, остановился, будто задумался. Неуверенно пересек прихожую, взялся за рукоятку и приоткрыл дверь – едва-едва, на полдюйма, не больше.
Но вот что удивительно: как только шведские хуторяне услышали эти шаги, насторожились. А когда пошевелилась дверная ручка, все как один повернулись и посмотрели. Эта деликатная привычка открывать дверь была им слишком хорошо знакома. Крестьяне словно забыли, где находятся. На секунду вообразили, что они дома, в Даларне, у себя на хуторе. Впрочем, тут же пожали плечами и продолжили петь.
А щель в двери все увеличивалась – беззвучно и очень медленно. Разглядеть, кто за ней, невозможно. Карин Ингмарсдоттер слегка покраснела, но продолжила петь с еще большим воодушевлением. Замечательные все-таки песни сочинил Айра Санки! И мужчины прибавили, отчего басы зазвучали особенно убедительно, хотя и не всегда верно. На такие басы так и хочется опереться, когда поешь духовные песнопения.
Дверь открылась ровно настолько, чтобы пропустить в зал высокого, молодого, но довольно некрасивого мужчину. Войти-то он вошел, но так и остался стоять у двери, чтобы не мешать пению. Сцепил руки и cклонил голову.
Черный недешевый сюртук сидел на нем мешком, из-под мятых манжет торчали большие, перевитые синими набухшими венами руки. Веснушчатое лицо, выцветшие белесые брови, жесткая складка у рта и непомерно большая, выпяченная нижняя губа.
Не успел гость протиснуться в дверь, Юнг Бьорн, не прекращая пения, встал. А за ним поднялись все, кто приехал в Иерусалим из Даларны. Они теперь пели стоя, не отводя глаз от книг со словами. Ни улыбки, ни возгласа удивления – ничего такого. Разве что кто-то время от времени оглядывался на вошедшего, да и то исподтишка, чтобы остальные не заметили.
Но вот что странно: сами того не замечая, они пели все громче, все стройнее. Так костер разгорается от нечаянно подувшего ветерка. Все четыре дочери Большого Ингмара, известные прекрасными голосами и редкой музыкальностью, пели с таким вдохновением, что можно только удивляться: никто не произнес ни слова, а настроение стало радостным и даже праздничным.
А американцы, ничего не понимая в происходящем, неожиданно для себя тоже запели по-шведски.
Вторая часть
Барбру Свенсдоттер
Первое время после свадьбы Ингмар Ингмарссон не так уж часто вспоминал, что у него есть жена. Он отказался от Гертруд ради хутора. Когда он представлял последствия такого решения, у него перед глазами стояли луга и поля, коровники и амбары – все теперь принадлежало ему. И что удивительно: от его внимания как бы ускользнуло, что в придачу ко всем этому богатству он теперь еще и женат. Нельзя сказать, что он забыл про новое условие жизни, – нет, не забыл, но совершенно про него не думал. И даже после свадьбы, когда они съехались, Ингмар как бы не понимал: вот эта молодая женщина – его жена. Никогда не спрашивал, как она управляется с новым для нее огромным хозяйством, тоскует или уже привыкла. Не спрашивал, потому что сам думал только о Гертруд и ни о ком другом. Жена была для него как бы частью выкупленного тестем имущества. В дела ее он не вмешивался. Во всяком случае, поводов жаловаться на притеснения с его стороны у нее не было.
Но если вдуматься, было кое-что еще: он никак не мог отделаться от чувства презрения к молодой жене. Гордости у нее, что ли, нет: она не должна была соглашаться выйти за него замуж. Весь приход, да что там приход, весь уезд знал: Ингмар любит другую.
Что-то с ней не так, думал Ингмар. Иначе с чего бы ее отцу открыто покупать ей мужа?
И иной раз бросал взгляд исподтишка. Нет, ничего плохого не скажешь. Миловидная девушка, но разве сравнить с той, кого он потерял? Походка не такая легкая, и не движутся так плавно и красиво руки – у Гертруд-то руки как крылья у парящей чайки, и говорить с Гертруд – одно удовольствие, так радостно подмечает она все забавное, так весело и искренне смеется. С другой стороны – Барбру. Терпеливая, тихая, в свары не вступает и с людьми приветлива, никакой заносчивости.