Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 66)
– Как это – не пустить? – сказал он гордо. – Даже если встретят, кто меня узнает? Идет водонос, еле ноги волочит. Кувшины по ляжкам бьют. Посмеются и дальше пойдут.
Гертруд успокоилась.
– А они большие, эти кувшины?
– Будь уверена. На много дней хватит.
Гертруд прикрыла глаза и замолчала. Потом глянула на Габриеля так, что он не мог не продолжить.
– Разве что у Дамасских ворот… Там похуже будет. Там такая толпа всегда, придется пробиваться.
– Но другие-то водоносы как-то проходят.
– Там же не только люди. Верблюдов полно. И ослов, сама знаешь. – Габриель пытался найти все новые помехи.
– И долго придется пробиваться?
Нет… теперь он просто-напросто не имеет права сказать Гертруд, что все предприятие обречено на провал.
– Не думаю… с полными кувшинами – другое дело, а с пустыми уж протолкнусь как-нибудь. Между верблюдами.
– И ослами.
Габриель кивнул – и между ослами, конечно. И замолчал.
Гертруд протянула сильно похудевшую за время болезни руку и погладила его по предплечью.
– Какой ты добрый… не знаю, кто еще согласился бы принести мне хорошей воды.
Добрый-то добрый, а что со мной-то будет? Сижу здесь и внушаю больной девушке – дескать, вполне может получиться.
Но Гертруд продолжала гладить его по руке, а он описывал ей подробности предстоящего путешествия.
– Иду, значит, прямо, а тут Виа Долороза.
– На Виа Долороза всегда уйма народу.
– Нет-нет… разве что пара-тройка монахинь. А вот когда пойдут тюрьмы, сераль…
Он задумался. Гертруд умоляюще взглянула на него. Тихая, без слов молитва – продолжай.
Кажется, подумал Габриель, пока я рассказываю все эти мелочи – как пойду за водой, как легко преодолею все препятствия… пока я говорю, ее уже не так мучит жажда.
– Тюрьмы… там-то всегда народ. Полицейские тащат вора, и тут же пол-Иерусалима обсуждает: виновен – не виновен, украл – не украл.
– Но ты же пройдешь мимо, не станешь ввязываться?
– Как же я могу мимо пройти? Тогда все сразу поймут, что я не местный. Ну нет. Постою, послушаю, головой покиваю, будто все понимаю.
– Габриель! Я даже не предполагала, что ты такой умный! – восхитилась Гертруд.
– Когда все наглядятся на вора, обсудят, украл ли он что, или у него украли, или вообще никто ничего ни у кого не крал, разойдутся потихоньку. А мне только пройти через темную арку, и я у Храмовой горы. Но тут-то опять опасность: какой-то мальчишка спит на самой середине улицы. А начнешь перешагивать – обязательно подножку подставит, я их знаю. Споткнусь, начну ругаться по-шведски – и сердце в пятки: а вдруг поймут, что я чужак? Но нет – ничего подобного: подставили подножку, навредили кому-то хоть немного – и счастливы.
Гертруд не отпускала его руку, и это почему-то очень трогало Габриеля. Чуть не плакал.
«Гунхильд была бы счастлива, если бы я принес ей воды», – внезапно подумал он, и на глаза и в самом деле навернулись слезы.
Он продолжал рассказывать так, как рассказывают сказки детям. Вводил все новых героев, придумывал страшные опасности и захватывающие приключения, которые ждут его на опасном пути к райскому колодцу.
Ее же радует этот рассказ. А потом он придумает что-то другое.
– И вот выхожу я на Храмовую площадь – и, признаюсь, в первый момент забываю и про тебя, и про колодец, и про воду – про все, за чем пришел.
– Почему это? – обеспокоилась Гертруд. – Что произошло?
– Со мной ничего не произошло. Но все вокруг так светло, так красиво, так непохоже на мерзкий город, откуда я пришел, что я замираю на месте и только озираюсь вокруг. Восхитительная мечеть Омара на вершине, и множество прекрасных павильонов, и надстроенные колодцы… а сколько памяти в этом месте! Представь только: я стою на месте Соломонова храма и думаю: вот бы эти камни умели говорить! Сколько они могли бы рассказать всего!
– Но это же опасно – стоять так и глазеть. Все догадаются: чужак.
Гертруд хочет, конечно, чтобы я побыстрее набрал воды из колодца и вернулся в колонию, подумал Габриель. Бедняжка даже дрожит от возбуждения. Ей наверняка представляется, что я уже стою у райского колодца.
Подумать-то он подумал, но при этом отметил, что и сам разволновался: настолько живо вообразил чудеса, о которых рассказывал. Начал говорить так, будто это и не его фантазии, а истинное происшествие.
– Что ж ты думаешь, я так и застыл там, как статуя? Ничего подобного! Постоял немного и двинулся дальше. Обогнул мечеть Омара, эти шикарные кипарисы, ну, ты знаешь, с южной стороны, прошел мимо большого медного бассейна – говорят, когда-то это была ванная в храме. Рядом на камнях лежат люди, жарятся на солнце. Играют дети, спят лентяи. Тут же поблизости шейх собрал учеников-дервишей и рассказывает им что-то, качается вперед-назад. А ведь именно тут, думаю, и Иисус сидел со своими апостолами. И только подумал – уставился на меня шейх. Уставился, значит, и смотрит. Так мне страшно стало… глаза черные-пречерные, как ночь. Наверняка людей насквозь видит.
– Лишь бы не заметил, что ты никакой не водонос, – испуганно вставила Гертруд.
– Нет-нет, он даже не удивился нисколько. Поглядел и отвернулся. Но тут-то мне надо пройти мимо двух настоящих водоносов – стоят и достают воду из колодца. Крикнули – иди, мол, сюда, а я им – нет-нет. В мечеть иду. Прошел мимо, а они замолчали. Стоят и молчат, а о чем молчат – боюсь обернуться.
– А вдруг они догадались, что ты не магометанин?
– Не-а. Не догадались. Я все же решился, поглядел краем глаза. Не догадались: стоят спиной ко мне и о чем-то болтают.
– Наверное, увидели что-то поинтереснее.
– Поинтереснее меня найти – дело нетрудное, – улыбнулся Габриель. – И вот, значит, подхожу я к старой мечети Аль-Акса, той, где колодец. Там, как ты знаешь, две колонны у входа, пройти может только правоверный мусульманин. И как же, думаю, я пройду? Я же пришел воду воровать!
– Как ты можешь так говорить! Это же самый смелый и самый благородный поступок в твоей жизни!
Гертруд заметно оживилась, теперь она слушала рассказ о воображаемых приключениях Габриеля с радостным возбуждением. У нее был сильный жар, и она не могла отличить фантазию от реальности, она шла вместе с Габриелем в опасный поход за целительной водой из райского колодца.
– Снимаю я свои бабуши и, зажмурившись, прохожу между колоннами, – продолжил Габриель.
Ему очень нравилась сочиненная им история, но сердце разрывалось от сострадания. Именно сострадание диктовало ему слова, заставляло придумывать все новые и новые препятствия, хотя с каждой минутой рос страх: в конце концов он же должен сказать Гертруд – ничего этого не было. Я очень хочу принести тебе воды из райского колодца, но это же невозможно! Но что делать… надо продолжать. Он собрался с духом.
– И сразу увидел колодец. В самой середине, в лесу из колонн. И да, как ты и говорила: деревянный ворот, а на нем веревка – прицепить кувшин и набрать воды, ничего хитрого. Заглянул вниз – и, должен признаться, никогда не видел такой чистой, такой прозрачной воды. Решен вопрос: стоит Гертруд попить такой воды, сразу выздоровеет.
– Конечно… только принесешь, сразу поправлюсь!
– Но тут вот что: пока шел, не боялся, а тут… набрал воды – и страшно стало: а вдруг отнимут? Или расплещу в толкотне? Иду к выходу, а с каждым шагом все страшнее и страшнее. Шум, выкрики… или, думаю, мерещится со страха?
– Что это? Кто это? – Гертруд заметно побледнела от страха, и Габрель понял: заигрался. Пора кончать, эта затея может плохо кончиться.
– Кто это? Что это? Я скажу тебе, кто и что. Весь Иерусалим!
Он шумно, с хрипом вдохнул, стараясь передать испуг и удивление.
– Они все повставали со своих мест, те, кто валялся на камнях и вроде бы спал; все до единого. Окружили мечеть, кричат, машут руками, зовут на помощь. Из мечети Омара бежит главный муфтий в чалме и халате с оторочкой из лисьего меха. И дети, и бродяги! Только что спали где придется, и на тебе – все тут. Орут, грозят кулаками, топочут – сплошной водоворот халатов, тюрбанов и красных кушаков.
Габриель покосился на Гертруд. Она не перебивала, слушала с напряженным вниманием. По лицу видно, как ей страшно, даже приподнялась на локте.
– Я-то ни слова не понимаю, что они кричат, слов не разобрать, но и без слов понятно: в ярости, что христианин посмел набрать воды из райского колодца.
Девушка откинулась на подушку. Теперь лицо ее было белее наволочки.
– Теперь я понимаю… – сказала она вяло и почти беззвучно. – Ты и не мог принести мне эту воду.
Габриель только что собрался рассказать, как он был вынужден оставить кувшин и бежать, спасая жизнь, но в который раз запнулся. Как может жизнь быть так жестока к такому доброму и честному созданию, как Гертруд? Ну нет, по крайней мере, он должен восстановить справедливость. Пусть вода из колодца в конце концов попадет к Гертруд.
– Они у тебя отняли кувшин? Да?
– Нет… поначалу ничего такого. Стоят и кричат как оглашенные. Сами не знают, чего хотят.
Он помедлил, лихорадочно придумывая выход из положения. И тут неожиданно пришла на помощь Гертруд.
– Наверное, тебе помог тот мудрец, что сидел с учениками.
Габриель глубоко вдохнул и сделал удивленные глаза.