Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 64)
Конечно, начали в спешке готовить похороны, но плотники, вместо того чтобы быстро сколотить гробик, стояли с пилами и молотками в руках и думали: а кто будет хоронить их самих? А женщины, шьющие саван, обсуждали, какой именно саван хотелось бы иметь каждой из них.
– Запомни – на тот случай, если ты меня переживешь: хочу, чтобы меня похоронили в моей одежде.
– А мой гроб обейте черным и обручальное кольцо не снимайте.
И посреди этого всеобщего уныния то и дело возникали странные разговоры. Никто не знал, кто первый, но кто-то предложил – даже не предложил, а высказал робкую мысль. Многие задумались. Так бывает часто: то, что поначалу кажется нелепым и глупым, быстро обретает практические черты и выглядит не таким уж недостижимым.
И через несколько часов гудела вся колония. И здоровые, и больные. И американцы, и шведы.
– Лучше, если крестьяне из Даларны вернутся домой.
Никто из американцев, видимо, не сомневался: природное устройство, сама анатомия и физиология шведских крестьян исключает для них возможность выжить в Иерусалиме. Конечно, отъезд этих честных и трудолюбивых людей будет большой потерей для колонии, но другого выхода нет. Лучше, если они поедут домой. Любому ясно: лучше продолжать служить Господу где угодно, чем помереть в Его славу на Святой земле.
А что же шведы? Шведы поначалу даже мысли не допускали – покинуть эту землю с ее святыми местами и невообразимо подробной многотысячелетней памятью. И не только это: им казалось немыслимым вновь быть выброшенными в трудную суету жизни после проведенных в колонии лет искренности, душевного покоя и взаимоподдержки.
И в то же время, в то же время… сама мысль о возвращении, да что там, даже само слово «дом» казалось неотразимо привлекательным.
– Наверное, другого выхода нет, – робко делились они друг с другом.
Зазвонил колокольчик – так обычно созывали колонистов на богослужение или общее собрание. Причина ясна: миссис Гордон хочет обсудить отъезд. Шведы еще не пришли к общему соглашению, боялись даже говорить об этом, но, конечно, соблазн избежать мучительных болезней и неизбежной смерти был велик. Даже больные преодолели себя, поднялись с кроватей, кое-как оделись и, постанывая и опираясь на стены, потянулись в зал собраний.
Настроение царило совсем иное, чем всегда. Обычно собрания гордонистов проходили чинно и мирно, а на этот раз никто даже не присел – стояли группами и обсуждали, как быть дальше. Все возбуждены до предела, особенно Хельгум. Ему было очень не по себе: ведь это он уговорил хуторян ехать в Иерусалим, значит, на нем и лежит большая доля ответственности за их судьбу. Он переходил от одной группы к другой и страстно уговаривал ехать домой.
У миссис Гордон вид был очень усталый, даже, можно сказать, страдающий. Бледная, ни следа обычной приветливой и сочувственной улыбки. Судя по всему, она просто-напросто боялась начинать обсуждение. Никто и никогда не видел ее такой нерешительной.
А шведские крестьяне молчали – слишком больны и измучены постоянной жаждой, чтобы самим принять хоть какое-то решение.
Некоторые девушки-американки плакали от сострадания. Плакали и молились – Господи, сделай так, чтобы эти несчастные добрались до дома в целости и сохранности! Не дай им умереть на чужбине!
В самый разгар беспорядочного обсуждения открылась дверь и вошла Карин Ингмарсдоттер. Она стала совершенной старухой. Согбенная, маленькое морщинистое личико, седые неприбранные волосы.
После смерти Хальвора Хальворссона она почти не покидала свою комнату. Сидела на большом, сколоченном Хальвором стуле. Иногда, правда, вставала – приготовить что-то двоим оставшимся детям, но все остальное время сидела, сложив руки на груди и уставившись в одну точку.
Казалось бы, невозможно зайти в зал более незаметно, чем это сделала Карин, но с ее появлением внезапно воцарилась тишина.
Она проскользнула вдоль стены и подошла к миссис Гордон. Та шагнула навстречу и протянула сразу обе руки.
– Мы как раз обсуждаем ваше возвращение на родину. Что вы на это скажете, Карин?
Карин съежилась, будто ее ударили. В мутных глазах вспыхнула такая тоскливая надежда, что многие отвернулись. Наверняка представился ей старый, ухоженный хутор. Она сидит у горящего камина и любуется морозными звездами на оконном стекле. Или ранним весенним утром идет к калитке выпустить коров на пастбище.
Но она быстро взяла себя в руки,
– У меня только один вопрос, – сказала Карин громко и по-английски, чтобы все поняли. – Мы все слышали глас Господен, когда Он призвал нас ехать в Иерусалим. А сейчас… кто-то из вас слышал Его приказ? Сказал ли Он – возвращайтесь?
Наступило молчанье. Ответить никто не решился.
Карин не стала продолжать. Не смогла: ее трясла такая же свирепая лихорадка, как и остальных. Многим показалось, что она вот-вот потеряет сознание и упадет. И упала бы, если б миссис Гордон не подхватила ее и не проводила к выходу.
– Спасибо тебе, Карин! – крикнул вдогонку кто-то из соотечественников.
Миссис Гордон тут же вернулась. Американцы вновь начали разговор об отъезде шведов. Крестьяне послушали немного и начали потихоньку проталкиваться к выходу.
– Почему вы уходите? Мы же только начали!
– А все уже решено, разве вы не заметили? – пожал плечами Юнг Бьорн. – Нечего вам на нас время терять. Да мы сами виноваты, чуть не забыли. А теперь вспомнили: ехать нам домой или нет, пусть Господь решает. Как тогда решил. Всем голос был.
Американцы смотрели во все глаза. Шведы уже не выглядели такими безнадежно больными, как полчаса назад. Как только они поняли, что не следует бежать от опасности, к ним словно бы вернулись силы и стойкость.
Гертруд лежала в лихорадке в той самой маленькой спаленке, которую она делила с Гунхильд, пока та не погибла от солнечного удара. Светлая, аккуратная комната, удобная мебель – Габриель сам сколотил и стулья, и шкаф, и столик. Постарался: везде, где можно, искусная резьба, ни одна царга не шатается, все выкрашено в напоминающие о родине цвета – голубой и розовый. Так красят мебель в Даларне. А белые гардины и покрывала Гертруд соткала сама и украсила вышивкой и кружевами по краям.
После нелепой гибели Гунхильд к ней переехала девушка из американских шведок по имени Бетси Нельсон. Они с Гертруд очень подружились, и теперь, когда Гертруд заболела, Бетси преданно за ней ухаживала.
То, о чем я пишу, произошло именно в тот вечер, когда на общем собрании колонистов шведские крестьяне приняли решение остаться в Иерусалиме. У Гертруд поднялась температура, она была очень возбуждена и говорила без перерыва. Бетси сидела рядом и шептала что-то успокоительное.
Дверь тихо открылась, и в комнату проскользнул Габриель. На цыпочках – старался произвести как можно меньше шума. Вошел и встал у стены. Гертруд даже не заметила, а Бетси резко повернулась – нечего ему здесь делать.
Но как только она увидела его лицо, слова замерли на губах. Лицо молодого человека выражало такое отчаяние, что она чуть не заплакала.
О Боже, подумала она. Он, наверное, боится, что Гертруд умрет. Я его понимаю: после того как шведы решили остаться в Иерусалиме, шансов выжить у них немного.
Бетси прекрасно понимала, как много значит Гертруд для Габриеля, особенно после смерти Гунхильд.
Пусть бедняга побудет рядом, решила девушка. Как я могу ему отказать? Они же дружат с детства, а теперь… ближе Гертруд у него никого нет.
Таким образом, Габриелю никто не указал на дверь. Он стоял и слушал неумолчное бормотание больной. Нет, это был не бред, вернее, не совсем бред: она, как и все заболевшие, говорила о колодцах и ручьях, реках и родниках и жаловалась на жажду.
Бетси налила в стакан воды и протянула подруге.
– Выпей, Гертруд. Это хорошая вода.
Гертруд поднесла стакан к губам и тут же откинула голову на подушку.
– Неужели ты не чувствуешь этот жуткий запах? – жалобно прошептала она. – Неужели ты хочешь моей смерти?
– У этой воды нет ни вкуса, ни запаха, – терпеливо пояснила Бетси. – Ее специально выпаривали, чтобы можно было пить, не боясь никакой заразы.
Она опять поднесла стакан, но Гертруд оттолкнула его с такой неожиданной силой, что немного воды пролилось на одеяло.
– Я и так больна, – сказала она укоризненно, – а ты меня хочешь отравить.
– Если ты заставишь себя сделать глоток, тебе сразу будет лучше.
Гертруд молча заплакала.
– Девочка моя дорогая, почему ты плачешь?
– Потому что это ужасно! Ни одна душа не хочет озаботиться и принести мне глоток воды. Ужасно, что я лежу и умираю от жажды и никто надо мной не сжалится.
– Гертруд! Ты же прекрасно знаешь, что мы только и думаем…
– Думаете! – прервала ее Гертруд и всхлипнула. – Вы думаете! Так почему же вы не надумали дать мне воды? Я ничем не больна, если бы не эта жажда. Я совершенно здорова. Я выздоровею в тот самый миг, когда вы дадите мне напиться.
– Лучше воды, чем эта, в Иерусалиме нет.
Гертруд будто и не слышала ее слов.
– Мне было бы легче, если бы я точно не знала – воды полно. Подумай только: я умираю от жажды, а в Иерусалиме есть колодец с чистой, прозрачной водой, – сказал она и закрыла глаза.
Габриель вопросительно уставился на Бетси, но та только пожала плечами – мол, не слушай, она бредит. Но Габриель не отводил от девушки воспаленных глаз, и она дотронулась до плеча Гертруд: