Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 63)
Но Хальвор будто и не слышал, продолжал свое.
– Обещай, Бьорн… обещай похоронить Греточку. Не хочу, чтобы она думала, что я плохой отец.
– Да, да… но пойдем же, Хальвор. – Он протянул руки, чтобы помочь другу.
Голова Хальвора склонилась еще ниже, он будто засыпал.
– Пусть на могиле растет зеленая трава… – прошептал он. – И меня тоже… чтобы трава.
Бьорн наконец сообразил, что Хальвор совсем плох, и побежал за помощью. Когда они вернулись, Тимс Хальвор Хальворссон был уже мертв.
Райский колодец
Лето выпало очень тяжелое, даже по иерусалимским меркам. Жара, а главное – не хватало воды. Зимние дожди были скупее обычного, а у Священного города, кроме дождей, других источников не было; дождевую воду хранили в подземных цистернах, такие были едва ли не в каждом дворе. И, конечно, когда люди начали пить протухшую, нечистую воду со дна этих цистерн, начались болезни. Дизентерия, малярия и даже оспа.
Гордонисты работали не покладая рук. Почти всех привлекли к уходу за больными. Те, кто прожил в Иерусалиме уже много лет, были не так подвержены заразе, поэтому смело переходили из дома в дом. Американские, а вернее чикагские, шведы были более или менее привычны к тяжелому городскому воздуху, но крестьяне из Даларны болели почти поголовно.
Поначалу казалось – ничего страшного. Хотя они и не могли работать в полную силу, но переносили болезни на ногах. Страдали от жара, ознобов, но были уверены – пройдет.
Зря. Через неделю умерла вдова Биргера Ларссона, а вскоре и один из его сыновей. Заболели еще несколько человек. Похоже, шведским первооткрывателям Святой земли приходил конец.
Больных мучила невыносимая жажда. Они, казалось, забыли все слова, кроме одного: воды… воды… Один лишь глоток чистой родниковой воды. Попьют – и выздоровеют. Им предлагали воду из цистерны – они с мученической гримасой отворачивались. Даже смотреть не хотели. Эту воду, разумеется, тщательно фильтровали, охлаждали – ничто не помогало. А если кто-то и решался, начинал бредить и кричать, что его отравили.
Как-то в полдень, в самый разгар эпидемии, несколько крестьян вышли посидеть в узкой тени около дома. Все больны – осунувшиеся лица, мутные, воспаленные глаза. Сидели молча, видно, что им трудно произнести хоть слово. Никто даже не курил, хотя они почти никогда не расставались со своими глиняными трубочками.
И все как один смотрели на голубой эмалевый купол иерусалимского неба. Молча показывали на поднимающееся от горизонта маленькое и вроде бы растущее облачко. Они прекрасно понимали – никакой надежды. Раньше чем через пару месяцев дождя нечего и ждать. Но надеялись на чудо.
– Неужели Господь не сжалится и не поможет нам в конце концов?
И начали воображать, каково это – слушать, как падают на пересохшую землю первые крупные капли, как они бьются о стекло, как журчит стекающая из водосточных труб вода, как бегут первые, еще не осмелевшие ручейки. Ну нет, ни в какое укрытие мы не пойдем, пришли они к соглашению. Еще чего – прятаться от дождя! С места не сдвинемся. Земля же не прячется от дождя, а мы все-таки люди, нам вода тоже необходима.
Облако, поднявшееся уже довольно высоко, изменилось. Сначала сделались прозрачными края, а само облако словно начало таять изнутри. Рассыпалось на тонкие перышки, а потом и вовсе исчезло.
Старые, много повидавшие люди пришли в отчаяние. Некоторые, окончательно обессиленные болезнью, прикрыли ладонями глаза и не смогли удержать слез.
Юнг Бьорн Улофссон попытался подбодрить больных. После смерти Тимса Хальвора он чувствовал себя за старшего. Начал, припоминая, рассказывать про ручей Кидрон, который когда-то тек по Иосафатской долине. Большой ручей. Можно сказать, река. Говорят, Иерусалим в те далекие времена никакой нужды в воде не испытывал. Достал Библию и начал искать места, где упомянут Кидрон.
– Река была, настоящая река. Мельницы стояли. А зимой, бывало, когда дожди, из берегов выходила.
Заметно было, с каким счастливым выражением лица Бьорн пересказывает библейские истории об иерусалимской воде. Больше всего его потрясало, как Давид, спасаясь от сына Авессалома, перешел Кидрон вброд.
– Представляете? Голые ноги и вода – чистая, холодная… Я бы даже пить не стал, прошелся бы раза два. И вернулся бы, еще раз прошел, если бы не сын Авессалом. То есть не мой, конечно, Давида. Сын называется – на отца руку поднял.
Бьорн был готов продолжать рассказ, но его прервал Кольос Гуннар.
– Что ты все – Кидрон да Кидрон. Пересох твой Кидрон. Я вот про другое думаю. Иезекииль, сорок седьмая глава. Прямо с первой песни начинается. Ручей из храма потечет до самого Мертвого моря. И все глубже – сначала по щиколотку, потом до колена, а там и до пояса.
Глаза Гуннара лихорадочно блестели. Он откинул со лба черную челку и продолжал с таким увлечением, что односельчане будто увидели перед собой тополя и ивы по берегам, поросшие кувшинками заводи, журчащие прозрачные ручьи и белые камушки на дне.
– И так будет! – почти выкрикнул Кольос Гуннар. – Господне пророчество! Пока не сбылось, но как ему не сбыться! Хожу вот и думаю: как не сбыться? Нынче же и сбудется. На крайний случай – завтра.
Хельгум попросил у Юнга Бьорна Библию и прочитал несколько стихов из Паралипоменона, книги, рассказывающей историю Иудейского царства.
– Заметьте только, – голос его дрожал от волнения, – ничего более странного я не видел.
И продолжил: во времена царя Езекии доложили тому, что Синаххериб собирается осадить Иерусалим. Езекия собрал совет с вождями племен, и все как один сказали: плохо, если ассирийцы будут иметь вдоволь воды. Осада – дело долгое.
– И тогда Езекия выступил с большим войском и перегородил воду. И реку, что пересекала в те времена страну, и все ручьи и родники.
Хельгум окинул взглядом обступившие колонию голые, мертвые холмы.
– Я очень много размышлял над этой историей. И американцев спрашивал, и кого только не спрашивал. И вот что сказали американцы: во времена Езекии все предгорье было покрыто деревьями и кустами. Зерно сажать – чего нет, того нет, зерно не сажали, чересчур земля каменистая. А сады были – загляденье. Гранаты, абрикосы, и аир, и корица, и пряности, и всякие редкие фрукты. И с водой никаких бед не было. Воды хватало и на питье, и на полив.
Но как-то утром царь Езекия пришел сюда со своей свитой. Деревья цветут, миндаль, абрикосы… идет царь, а на него лепестки сыплются, розовые, белые. Аромат – задохнуться можно от счастья.
И в этот же день царь Езекия приказал перекрыть дамбой большую реку, которая в те времена пересекала всю страну. А на следующий день велел сделать запруды на ручьях и родниках – нечего, мол, врагов поить водой.
Через неделю выяснилось, что пришла пора завязываться фруктам, а деревья стоят бессильные, и даже новые листочки в распускающихся почках маленькие и сморщенные.
А потом начались для Иерусалима тяжкие времена. Война, голод, мор – не до запруд, никто из властителей и не озаботился вернуть реку в ее прежнее русло. Иссохли и вымерли фруктовые деревья, покрывавшие раньше все плато. Великий город теперь окружала пустыня. И так оно и по сей день.
Хельгум поднял острый осколок камня и начал ковырять землю.
– А что же дальше? Евреи вернулись из вавилонского плена, но сколько лет прошло! Никто, ни один человек не знал, где искать запруды Езекии, где была река и где были отведенные неизвестно куда подземные родники. И до сего дня не могут найти… но мы-то! – Хельгум поднял голову и обвел взглядом друзей. – Мы-то! Сидим и тоскуем по воде, а почему бы нам самим не поискать родники Езекии? Тем более вам – вы-то в земле понимаете побольше американцев. Если найдете – иерусалимские холмы опять покроются садами, страна станет богатой и плодородной. В Америке все золото ищут – а здесь-то вода дороже золота.
Крестьяне задумались над словами Хельгума. Согласились – да, прав Хельгум. Можно попробовать найти воду – почему бы не попробовать?
Но никто и с места не поднялся, в том числе и Хельгум. Все понимали: рассказал он эту историю больше в утешение – себе и другим.
И тогда заговорил Хёк Габриель Матссон, который до этого не проронил ни слова.
– Я даже не думаю о какой-то святой и целительной воде, как вы. Но с утра до вечера у меня стоит перед глазами река. Большая, прозрачная, со светлой водой и тенистыми берегами.
Все посмотрели на Габриеля с ожиданием – куда он клонит?
– Река… по пути собирает все ручьи, все родники, весь снег с гор, появляется из темного леса и течет по светлой долине, а вода такая прозрачная, что камушки на дне видать, даже если глубоко. И она не пересохла, как Кидрон. И это не мечта, как у Иезекииля, да и искать ее не надо, как реку Езекии. Течет и течет, и тысячу лет назад текла, и будет течь. Дальэльвен.
Наступило молчание. Сидели, опустив глаза и понурившись. Достаточно было назвать реку на родине, чтобы все разговоры о палестинских реках и ручьях показались глупыми и ненужными.
В тот же день около полудня смерть вновь посетила колонию. Умер маленький сынишка Кольоса Гуннара – веселый и добрый мальчуган, все его очень любили.
Но все заметили: никто особо не оплакивает его безвременную смерть. Не грусть, а страх, почти ужас овладели шведскими хуторянами. Все смотрели на маленькое тельце умершего мальчика и понимали – это знак судьбы, от которой им не уйти. Болезни и жажда убьют всех.