Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 61)
Барам-паше показали кухню, швейную мастерскую, после чего мисс Янг торжественно открыла дверь в ткацкую мастерскую, где вовсю жужжали станки.
И вновь набрался храбрости слуга Барам-паши. Он предложил хозяину пощупать плотную и прочную ткань.
– Гляньте, господин, – сказал он. – Кто скажет, что в этом можно танцевать? Или шить одежду для легкомысленных женщин?
Барам-паша промолчал и сделал знак – показывайте дальше.
Везде, куда бы они ни зашли, их встречали достойные, спокойные люди с умными и одухотворенными лицами. Все были заняты работой, но, как только гость показывался на пороге, его встречали улыбками.
– Я им сказала, кто вы, – пояснила мисс Янг. – Тот самый замечательный губернатор, который предоставил нам свой дом. И они просят поблагодарить вас за доброту и щедрость.
Но Барам-паша даже не улыбнулся в ответ. Лицо его сохраняло все то же строгое, недоверчивое выражение. Мисс Янг почувствовала себя неуютно и даже немного испугалась.
Почему губернатор не хочет со мной говорить? – подумала она. Что-то он против нас затаил.
А слуга Махмуд по-прежнему продолжал спорить с хозяином. И где только смелости набрался.
– Господин, как это может быть? Чтобы люди, которые целыми днями пекут хлеб, стирают и шьют одежду, по ночам хватались за флейты и пускались в пляс?
Барам-паша не ответил.
Он требовал открыть каждую дверь, что попадалась на пути. Зашел в спальню холостяков – большой зал с простыми, но аккуратно застеленными койками. Заглянул в семейные комнаты, где дети жили с родителями. Пол везде отскоблен до блеска, простая, но красивая светлая мебель, домотканые коврики, клетчатые хлопковые покрывала.
Трудно объяснить почему, но губернатор гневался все сильнее.
– Хитрецы, – ворчал он. – Хотят обвести меня вокруг пальца. Ясное дело – научились скрывать, чем они тут на самом деле занимаются. Я, конечно, ждал увидеть апельсиновые корки и сигарный пепел на полу. И женщин, которые курят кальян, малюют ногти и сплетничают. Так оно, наверное, и есть, но как умело скрывают!
Наконец гости поднялись по мраморной лестнице в большой зал общины. У паши здесь когда-то помещался зал приемов, а сейчас он был оборудован на американский манер: отдельные столы с расставленными вокруг стульями, полки с книгами и газетами, пианино, фисгармония. На светлых стенах – немногочисленные фотографии.
Здесь гостей принимала уже сама миссис Гордон.
– Скажи ей, чтобы до вечера они убрались из моего дома.
Но Махмуда в этот день словно какая-то муха укусила. Всегда исполнительный и послушный, он возражал чуть не на каждый приказ господина.
– Господин. – Он показал пальцем на мисс Янг. – Эта женщина говорит на многих языках. Почему бы вам самому не отдать такой приказ?
Барам-паша поднял глаза на мисс Янг, и она встретила его взгляд мягкой, приветливой улыбкой.
Губернатор резко отвернулся: не смог вынести этот ласковый взгляд.
– Никогда не встречал таких лиц, – он опять перешел на турецкий. – Надо же, постарался Всевышний. Какая чистота, какая красота… Я, признаться, не решаюсь ей сказать, что ее единоверцы погрязли в распутстве и грехе.
Барам-паша опустился на подставленный слугой стул и закрыл лицо ладонями. Чему верить? Тому, что слышал, или тому, что видел своими глазами?
И в этот миг открылась дверь и в комнату вошел странник. Старый, в пыльной хламиде до пят. Ноги обмотаны каким-то тряпьем, тюрбан на голове хоть и грязный, но, несомненно, зеленый – свидетельство, что он ведет род от пророка Магомета.
Не обращая внимания на губернатора, старик сел на стул чуть в стороне. Никто не задавал ему никаких вопросов.
– Кто этот человек? – обеспокоенно спросил Барам-паша мисс Янг. – Кто этот человек и что ему надо?
– Не знаю. – Девушка пожала плечами. – Никогда раньше его не видела. Вы не должны смущаться – наши двери открыты для всех.
– Махмуд, – паша вновь обратился к слуге. – Иди и спроси: что ему здесь делать? Ему, наследнику пророка, что ему делать среди христиан?
Махмуд выполнил приказ и очень скоро вернулся.
– Никаких дел у него тут нет, вот что он ответил. Ровным счетом никаких. Шел мимо и увидел надпись: «Не дай согрешить ногам твоим, не пройди мимо дома праведного и справедливого».
Барам-паша помолчал, обдумывал ответ странника.
– Что-то ты недослышал, – решил он. – Иди и спроси еще раз: что ему нужно в этом доме?
Вновь отошел Махмуд, вновь пошептался со странником. Вернулся и повторил сказанное – слово в слово.
– Возблагодарим Аллаха, – решительно произнес Барам-паша. – Он послал этого человека, дабы открылись глаза наши для увиденного. Мы идем домой, друг мой и преданный слуга Махмуд. Я не стану выгонять христиан из моего дома.
И они уехали. Но через час Махмуд вернулся, ведя на поводу все того же симпатичного белого ослика, на котором приехал паша.
– Губернатор Барам-паша просит передать: этот ослик сможет прекрасно возить малышей в школу. Исключительно добрый, послушный и ласковый ослик.
Геенна
За стеной Иерусалима, на южном склоне горы Сион, было кладбище, принадлежавшее одной из американских миссий. Там и гордонистам разрешили хоронить своих умерших. За эти годы их становилось все больше, начиная с Жака Гарнье, юнги со «Вселенной», одного из первых гордонистов. Там же был похоронен и один из основателей, Эдвард Гордон. В прошлом году вернулся из поездки в Америку, слег в тяжелой лихорадке и умер.
Трудно даже вообразить более скромное и непритязательное кладбище. Небольшой квадратный участок земли, окруженный стеной такой высоты и толщины, что вполне могла бы защитить целую крепость в случае осады. Ни деревьев, ни даже газона; но камни выкорчеваны, земля сухая и ровная. На могильные холмики положены каменные плиты – уж в них-то в Иерусалиме никогда не было недостатка. У некоторых могил стоят ярко-зеленые лавки.
В восточном углу этого небольшого кладбища хоронили шведов. Там, откуда открывался волшебный вид на Мертвое море и мерцающие золотом Моавские горы. То есть мог бы открываться, если б не стена. Шведских могил было уже много. Можно подумать, что Господь посчитал их подвиг достаточным и призвал к себе. Они же покинули свои дома, родных, все нажитое. Что еще можно ждать от человека, каких жертв?
Биргер Ларссон, Эрик, маленький сын Юнга Бьорна, дочь присяжного заседателя Гунхильд. Брита Ингмарссон заразилась оспой и умерла почти сразу после нелепой смерти Гунхильд. Пер Гуннарссон и Мерта Эскильсдоттер из основанной Хельгумом шведской общины в Америке.
Колонисты даже стеснялись немного – слишком уж много места занимали их могилы на маленьком, становившемся все более тесным кладбище.
И семью Тимса Хальвора Хальворссона тоже посетила смерть. Умерла самая младшая из его дочерей, совсем малышка, трех лет не исполнилось. Тимс Хальвор обожал эту девочку. Может, сыграло роль и то, что она, единственная из всех детей, была очень на него похожа. Ему казалось, он никого в жизни так не любил. И даже теперь постоянно о ней думал.
Если бы она умерла дома, в Даларне, другое дело. Лежала бы на приходском погосте, и он был бы спокоен. А тут – и днем и ночью одна и та же мысль: как, должно быть, страшно и неуютно маленькой девчушке в этом отвратительном месте. Тут же ничто даже не напоминает о жизни. Ни деревца, ни травинки. Ему представлялось, как она сидит по ночам на своей могильной плите, мерзнет, плачет, как страшно и одиноко ей в темноте, в чужой стране, на чужом кладбище.
Как-то после полудня Хальвор спустился в Иосафатскую долину и набрал полную охапку красных маков – отнести на могилу дочки. Выбрал самые лучшие, самые веселые, не выказывающие никаких признаков увядания.
И вот что думал он, шагая по цветущей долине:
«Ах, если бы моя доченька лежала здесь, среди зеленой травы и моря цветов! Если бы не было хотя бы этой жуткой стены…»
Хальвор люто ненавидел каменную стену, окружающую кладбище. Ему казалось, что он оставил бедняжку в темном и холодном подвале без присмотра. Здесь темно и холодно, жаловалась девочка. Здесь темно и холодно.
Хальвор поднялся из долины и двинулся по узкой тропинке вдоль городской стены, пока не подошел к Сионскому холму. Кладбище находилось немного к западу от Сионских ворот, а чуть выше расположился большой сад армянского квартала.
Шел понурившись и неотвязно думал о дочке. Дорогу он знал наизусть. Но сегодня что-то его насторожило. Что-то изменилось, хотя он не сразу понял, что именно. Поднял глаза и увидел, как двое рабочих разбирают стену. Что это за стена? Здесь же как раз кладбище! Или он, задумавшись, пошел не той дорогой?
Нет, дорога верная. И стена эта – не какая-то стена, а именно та. Высокая мрачная стена, окружающая миссионерское кладбище.
Почему они ни с того ни с сего взялись ее ломать? Может, хотят поставить легкий железный забор? Что ж… по крайней мере будет не так сыро и холодно. Но тут его словно ударила молния: девочка же похоронена совсем близко, под самой стеной!
Он ускорил шаг, а потом и вовсе перешел на бег.
Только бы они не повредили могилу.
Он, с трудом переводя дыхание, перебрался через развороченную стену и тут же почувствовал: что-то не так с сердцем. Вдруг остановилось и бултыхнулось в груди. Потом два сильных, заставивших его вздрогнуть удара – и опять остановка. Будто часовая пружина вырвалась из гнезда.