Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 60)
Большой дом, со столовыми, мастерскими и даже залом для собраний.
Дом, надо сказать, принадлежал Барам-паше, в то время губернатору Иерусалима. Он построил его года три назад для жены, которую любил больше всего на свете. Губернатор прекрасно знал: лучше подарка нет и быть не может, жена будет очень рада. Она давно мечтала жить в доме, где помещалась бы вся семья. Сыновья с невестками, дочери, зятья, дети и слуги.
Дом был построен. Но едва Барам-паша успел переехать, на семью обрушилась череда несчастий. В первую же неделю умерла дочь, неделей спустя еще одна, а еще через неделю скончалась любимая жена губернатора. В глубоком горе Барам-паша немедленно выехал из своего нового дворца и дал себе слово, что ноги его там не будет.
После этого дворец Барам-паши довольно долго пустовал. И только этой весной колонисты явились к нему с просьбой: а нельзя ли арендовать ваш замечательный дом? И, представьте, он согласился. А все вокруг были уверены, что он никогда и никому больше не позволит ступить на порог этого рокового дворца. Само собой – такая цепь несчастий.
Теперь же, когда пышным цветом цвели злобные сплетни о гордонистах, другие американские миссионеры, которые, собственно, и организовали этот мутный поток клеветы и оговоров, обсуждали, что бы еще предпринять и как заставить ненавистных сектантов покинуть Иерусалим. И решили пойти к Барам-паше и оговорить его квартирантов – еретиков и распутников. Пересказали сплетни и слухи, и кто-то спросил напрямую: как он может позволить столь презренным существам жить в доме, построенном им для своей жены?
Ясное утро, только что пробило восемь.
Солнце позаботилось, приподняло тяжелый колпак ночи, и Иерусалим принял свой обычный вид. Попрошайки еще на рассвете заняли места у Дамасских ворот. Бездомные собаки, всю ночь с лаем носившиеся по улицам, отправились на дневной отдых в давно обжитых провалах в руинах и мусорных кучах. У самых ворот расположился небольшой караван. Погонщики верблюдов занимались последними приготовлениями: поправляли поклажу на спинах возмущенно протестующих оглушительным ревом огромных животных. Толпы пригородных огородников с забитыми свежими овощами корзинами. Пастухи с гор гонят овец и коз; овец – на бойню, коз – на дойку.
Среди этой утренней толкотни выделялся старик верхом на миловидном белом ослике. Прежде всего обращала на себя внимание его роскошная одежда: мягчайшего шелка белье в цветную полоску, отороченный мехом кафтан, тюрбан и жилет украшены искусной вышивкой. Нет сомнений: когда-то он был статен и красив, внушал почтение; впрочем, почтение он внушал и сейчас. Но впалый рот, спутанная пожелтевшая борода и слезящиеся глаза свидетельствовали, что лучшие дни его давно миновали.
Люди начали переглядываться.
– С чего бы это Барам-паша выезжает из города через Дамасские ворота? Он же три года здесь не появлялся!
Другие попробовали решить эту загадку.
– Неужели решил осмотреть свой дом? Он же поклялся, что ноги его там не будет.
А Барам-паша, пробираясь на своем ослике сквозь толпу и помахивая рукой в ответ на поклоны, спросил у своего слуги Махмуда:
– Ты слышишь, Махмуд? Все эти люди удивляются и спрашивают друг друга: «Как это так? Барам-паша собрался в свой загородный дом? Он же поклялся, что ноги его там не будет!»
А слуга Махмуд кивнул и подтвердил:
– Да, господин. Именно так они и говорят.
На что Барам-паша гневно возразил:
– Неужели они думают, я настолько стар, что выжил из ума? Они думают, я могу допустить, чтоб чужестранцы вели в моем доме грешную и развратную жизнь? В доме, который я выстроил для своей жены, доброй и честной женщины?
Слуге не впервой было лить масло на волны гнева своего господина.
– Не запамятовал ли мой господин, что мы уже не в первый раз слышим, как христиане поливают друг друга грязью?
Но Барам-паша не успокаивался.
– Дудочники и танцовщицы в комнатах, где умерла моя незабвенная супруга! Чтоб их сегодня же не было!
Произнес эти гневные слова и обратил внимание на стайку куда-то спешащих школьников. Они шли парами, взявшись за руки, и заметно отличались от других детей Иерусалима: чисто одетые, причесанные. Не босиком, а в хороших, крепких на вид башмаках.
Барам-паша придержал ослика.
– Иди и спроси, кто они такие!
– Мне не нужно спрашивать, господин, – пожал плечами слуга Махмуд. – Я и так знаю. Это дети гордонистов. Они идут в школу, а школа помещается в доме за стеной, в том самом, который они снимали раньше, до того, как переехали в ваш дворец.
Паша долго наблюдал за стайкой детей. В конце шли двое молодых мужчин, тоже из колонии. Они везли за собой коляску с самыми младшими, теми, кому было еще не под силу проделать весь путь до школы. Малыши смеялись и хлопали в ладоши, а парни тоже хохотали и время от времени прибавляли скорость, отчего смех становился еще звонче.
Слуга набрался смелости и спросил:
– Разве не видно по всему, господин мой, что у этих детей хорошие родители?
Но Барам-пашу, как и многих старых людей, переубедить было трудно.
– Я слышал, что о них рассказывали их же единоверцы. И говорю тебе: еще до вечера и духа их не будет в моем доме.
И тронул поводья.
Пяти минут не прошло, как навстречу им попались несколько женщин в европейских одеждах. Они шли достойно и неторопливо, платья тщательно выглажены, в руках полные, по виду довольно тяжелые корзины.
И вновь повернулся к слуге Барам-паша. И вновь потребовал:
– Иди и спроси, кто они такие!
И вновь ответил слуга:
– Мне не нужно спрашивать, мой господин. Я и так знаю. Вижу их каждый день. Это гордонистки. Они несут еду и лекарства для больных. Для тех, кто слишком слаб, чтобы самим являться в колонию.
– Даже если они прикроют свою мерзкую сущность ангельскими крыльями, все равно я их выгоню.
Они уже подъехали к дому, где помещались гордонисты. Оттуда доносился гул толпы и время от времени чьи-то выкрики.
– Я же говорил, – повернулся Барам-паша к слуге. – Музыканты и танцовщицы.
Но оказалось – нет. Не музыканты и не танцовщицы. У главного входа сидели больные и увечные. Они делились друг с другом своими несчастьями, а кое-кто время от времени стонал и выкрикивал что-то бессвязное.
Махмуд, слуга Барам-паши, набрался смелости и обратился к хозяину.
– Вот они, музыканты и танцовщицы, – сказал он. – Каждое утро собираются, чтобы получить совет врача, или сделать перевязку, или…
– Вижу, что и тебя околдовали эти гордонисты, – резко оборвал его хозяин. – Но я слишком стар, и меня так легко не проведешь. Говорю тебе, будь в моей власти, я бы повесил их всех на козырьках крыши. Вокруг всего дома, чтобы другим неповадно было.
По-прежнему во власти гнева, Барам-паша слез с ослика и стал подниматься по лестнице, ведущей во двор. На полпути его встретила высокая, с гордой осанкой женщина. Она приветливо поздоровалась. Совершенно седая, хотя на вид ей не больше сорока. Умное, волевое лицо. И, несмотря на очень простое, глухое черное платье, видно было, что она привыкла командовать.
Барам-паша повернулся к слуге и с удивлением сказал:
– Эта женщина выглядит такой же доброй и мудрой, как супруга пророка Хадиджа. Что она делает в этом гнезде разврата?
– Это миссис Гордон. После того, как год назад умер ее муж, она управляет всей колонией.
И вновь нахмурился Барам-паша.
– Тогда иди и скажи ей – ты пришел, чтобы вытолкать ее свору из моего дома.
– Неужели мудрый и справедливый Барам-паша собирается выгнать этих людей только потому, что братья-христиане их оговорили? Не лучше ли, хозяин, сказать этой женщине так: «Я пришел, чтобы осмотреть мой дом». И если вы убедитесь, что они ведут такую возмутительную и распущенную жизнь, как вам сказали миссионеры, – разумеется. Тогда вы в полном праве выгнать их с позором, который они заслужили.
– С заслуженным позором! – с нажимом повторил Барам-паша и приказал: – Так иди и скажи ей: Барам-паша хочет осмотреть свой дом!
Махмуд догнал миссис Гордон и передал ей просьбу хозяина.
– Мы очень рады, – ответила она. – С большим удовольствием покажем вам, как мы живем в этом замечательном дворце.
И с этими словами она послала за мисс Янг, которая после переезда в Иерусалим изучила несколько восточных языков. Девушка совершенно свободно говорила по-арабски, и миссис Гордон попросила ее показать гостям колонию.
Барам-паша оперся о руку слуги, и они начали обход. Поскольку хозяин пожелал осмотреть весь дом, начали с подвала, где была оборудована прачечная. Мисс Янг с гордостью показала стопки свежевыстиранного белья, новые чаны для кипячения и котел, познакомила с серьезными и на вид очень добродушными женщинами. Часть из них занималась стиркой, другие гладили уже высохшее, но все еще немного влажное белье.
Рядом располагалась пекарня.
– Посмотрите, уважаемый Барам-паша, какую роскошную печь сложили наши братья. Посмотрите на обмуровку! И главное – обратите внимание на наш хлеб!
Хлеб и в самом деле выглядел очень аппетитно.
Из пекарни Барам-пашу провели в столярную мастерскую. Там работали двое пожилых мужчин. Мисс Янг показала Барам-паше сделанные в мастерской стулья и столы.
– Ах, Махмуд, – с горечью обратился Барам-паша к слуге по-турецки – предположил, что девушка вряд ли знает еще и этот язык. – Эти люди слишком хитры для меня. Их кто-то предупредил. Я-то думал, застану их за игрой в кости, вином и танцами, а они делают вид, что работают.