Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 59)

– Хорошо бы ему поплакать, – прошептал Хельгум ей вдогонку.

Гертруд взяла Габриеля за предплечье и пожала – так близкие люди обычно делают на похоронах, утешительная сила этого жеста проверена веками. Но Габриель не накрыл ее ладонь своей, что тоже делают почти машинально. Холодная, безвольная рука.

– Хельгум говорит, это ты ее нашел.

Молчание.

– Понимаю, как тебе тяжело. – Гертруд произносила полагающиеся в таких случаях слова, и до нее постепенно доходило, какой ужас пережил юноша. – Знаешь, что я думаю? Гунхильд рада, что именно ты ее нашел.

– Не отходил я ни на секунду, – медленно сказал Габриель. – Пока люди не подошли. Не отходил. Шагу не сделал.

Губы юноши дрогнули, он уткнулся лицом в калитку и внезапно разрыдался. Горько и безутешно, совсем по-детски. Хельгум и Гертруд стояли молча, даже не пытались его утешить.

Через пару минут он немного успокоился. Теперь настала его очередь пожать руку Гертруд.

– Спасибо… – сказал он. – Недаром говорят: поплачь – легче станет.

Голос его звучал мягко и ласково, совсем как у отца, Хёка Матса.

– Я тебе покажу кое-что. Никому не показывал. Смотри… – Он показал ей смятый конверт. – Письмо от отца. В руке сжимала, когда я ее нашел.

Гертруд прочитала письмо и подняла глаза на Габриеля.

– Значит, вот почему она умерла… – сказала она еле слышно.

– Думаю, да.

– Иерусалим, Иерусалим! – внезапно на высокой ноте выкрикнула Гертруд. – Ты убьешь нас всех. Бог оставил нас, Габриель!

И как раз в этот момент в воротах появилась миссис Гордон. Она тут же приказала Габриелю и Хельгуму идти на кладбище и копать могилу. А Гертруд ушла в свою комнату, которую она до этого дня делила с Гунхильд, и больше не выходила.

Ее мучил страх – такой же необъяснимый и непреодолимый, как боязнь привидений. Казалось, что этот жуткий день еще не кончился, что должно произойти еще что-то ужасное, оно затаилось и дожидается, и, стоит ей только перешагнуть порог… А еще хуже страха – неуверенность.

Зачем Иисус послал нас сюда? Мы же только и делаем, что приносим несчастья. И себе, и другим.

Она постаралась отбросить сомнения, но вместо этого поймала себя на том, что припоминает все несчастья, которые обрушились на них с момента приезда. То, что поначалу казалось ясным и недвусмысленным, – конечно же, это Божья воля, они приехали в Палестину по прямому Его указанию – уже не убеждало. Если это так, то почему на них обрушиваются сплошные беды? И почему жизнь так беспросветна?

Гертруд схватила ручку и лист бумаги – надо срочно написать родителям. Мало ли что – никто не знает, что с ней может случиться завтра. Пусть знают: ни я, ни Гунхильд ни в чем не виноваты.

Что же такое написать, чтобы они мне поверили? Неужели для этого надо лечь и умереть, как Гунхильд? Почему родители Гунхильд поверили лживым сплетням, а не дочери, которую знали всегда?

На Иерусалим упала ночь – как всегда мгновенно, будто кто-то набросил на город черное покрывало. Гертруд была в таком отчаянии, что никак не могла заснуть. Перед глазами стояло лицо Гунхильд – почему-то очень важно было понять, о чем бедняга задумалась перед смертью. А что тут понимать? Ее наверняка мучил тот же вопрос: зачем мы здесь? Зачем Господь послал нас в Иерусалим, каков истинный умысел?

Еще и светать не начало, а она уже оделась и собралась идти.

За один только день и за одну только ночь она отдалилась от Христа так, что уже не видела способа вернуться в Его лоно. И это ее пугало более всего, а потому неудержимо тянуло к месту, про которое она знала точно: Он там был. Единственное место в Иерусалиме, которое не рождало споров, – Масличная гора. Гертруд была уверена: там она будет ближе к Иисусу, чем где-либо еще. Надо только подняться на Масличную гору и убедиться, что Иисус по-прежнему ее любит, что Он желает ей добра. И, может быть, понять, какую судьбу Он ей уготовил.

Удивительно: не успела она выйти на улицу, ее снова охватил страх. Она раз за разом перебирала все события этого ужасного дня, и ее охватывала такая тоска и такая безнадежность, каких она не испытывала за всю свою жизнь.

Но по мере приближения к цели ей становилось все спокойнее и спокойнее, в душе словно разгорался ясный ровный свет, и, когда она начала подниматься на Масличную гору, ей показалось, что она знает ответ.

Никак больше не объяснить, думала Гертруд, замедляя шаг. Раз столько несправедливостей случается в один только день, что это может значить? Только одно: мы близимся к концу света. Как еще объяснить? Как объяснить, что даже Господь не в силах остановить зло? Праведники подвергаются осмеянию, а истина бессильна против лжи.

Гертруд остановилась как вкопанная. Но Он же не может не вмешаться! И Он вмешается. Сомнений нет: скоро она увидит нисходящего на Святую землю Иисуса.

И если это так – ничего удивительного, что Он призвал их в Иерусалим. Милостью Божьей она и ее единоверцы призваны в Палестину для встречи с Иисусом.

Она молитвенно сложила руки и зажмурилась в предвкушении этого великого события. Вновь открыла глаза и, ускоряя шаг, начала подниматься к вершине, к тому месту, откуда вознесся Иисус Христос.

Остановилась у ограды и, не разжимая рук, посмотрела на быстро светлеющее небо.

А может быть, даже сегодня. Почему бы нет? Эти легкие, пуховые облачка – еще вчера их не было. И позавчера не было – только синяя горячая эмаль иерусалимского неба.

Облака начали быстро розоветь, и она кожей почувствовала на щеках волнующий алый отблеск.

– Он придет… – прошептала Гертруд. – Никаких сомнений. Он придет.

Смотрела на разгорающуюся зарю так, будет видела ее в первый раз в жизни. Вон там – разве это не врата Небесные? Этот высокий свод вот-вот откроется, и появится Спаситель в окружении ангелов.

И да – не прошло и минуты, как на далеком горизонте появился алый край солнечного диска. Гертруд замерла. Солнце постепенно заливало розовым всю череду иерусалимских холмов, этот волшебный утренний свет поднимался как вода в реке, когда начинается весеннее половодье. А вот уже сверкнул и налился светом крест на купели храма Гроба Господня.

И она вспомнила – кто-то рассказывал, что Иисус вернется рано утром, на крыльях утренней зари. Конечно, было глупо ждать Его прихода именно сегодня. Но, как ни странно, это ее не огорчило.

– Значит, завтра, – вслух объяснила Гертруд самой себе и улыбнулась.

Когда она вернулась в колонию, лицо ее сияло от счастья. Она ни с кем не поделилась утренним откровением. Весь день просидела за работой и говорила о пустяках.

Но на рассвете следующего дня опять стояла на Масличной горе. И на следующий день тоже.

Каждое утро она приходила на гору и дожидалась рассвета. Ей хотелось быть первой, кто возвестит людям о возвращении Христа.

Вскоре в колонии стало известно – Гертруд каждое утро ходит на Масличную гору встречать рассвет. Попросили перестать – мало ли что: не повредит ли колонии, если люди заметят, что она каждое утро, стоя на коленях, дожидается явления Христа. Скажут – они все там не в своем уме.

Гертруд послушалась. Вернее, пообещала послушаться. Но уже на следующее утро ей было ясно – конечно же, сегодня! Никаких сомнений нет и быть не может – именно сегодня. И уже ничто не могло помешать мчаться на встречу со своим Повелителем и Спасителем.

Это ожидание стало частью ее самой. Она не могла противиться желанию каждое утро бежать на Масличную гору в ожидании явления Христа, потому что не считала свое желание ни прихотью, ни своеволием. Но никаких изменений в ее характере замечено не было: она оставалась той же Гертруд: мягкой, приветливой, а теперь еще и постоянно исполненной радостной надежды.

Постепенно колонисты привыкли к ее утреннему ритуалу. Никто уже не обращал внимания на ее странности. Но чуть не каждый раз, выходя из колонии на рассвете, она замечала у ворот чью-то тень, словно кто-то ее там дожидался. А когда поднималась в гору, слышала за собой цоканье подкованных каблуков. Но что удивительно: ей нисколько не было страшно. Наоборот, невидимый спутник придавал ей спокойствия и уверенности.

И вот еще что: часто, возвращаясь с Масличной горы, она встречала Габриеля: тот дожидался ее у стены. И они вместе возвращались в колонию. Гертруд понимала: ему больше не с кем поговорить о Гунхильд. И она была очень рада предоставить ему такую возможность. Вскоре выяснилось, что она очень мало знала Габриеля, и с каждым днем узнавала все больше: мягкий, деликатный и добрый парень. Они очень сблизились, и Гертруд как-то рассказала Габриелю про свою мечту и про твердую уверенность: скоро, очень скоро эта мечта исполнится. Габриель, конечно, пытался ее разубедить, но настолько деликатно, что его доводы никакого действия не возымели.

Барам-паша

Гордонисты были очень довольны своим замечательным домом у Дамасских ворот. Очень приятно жить в доме с террасами и колоннадами – есть где спрятаться от летнего зноя. Настоящий дворец. Многие полагали, что это очередная Господня милость: во-первых, повезло найти такое замечательное место для выросшей колонии, в замысловатом поместье мисс Хоггс стало тесно. Но найти мало, надо договориться об аренде. И здесь все прошло на редкость гладко, и арендная плата оказалась вполне умеренной. И как бы мы жили, если бы не удалось его снять? – спрашивали себя колонисты. Конечно, Господня милость, что же еще.