Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 58)
Замыкали процессию несколько человек, настолько измученных, что вот-вот потеряют сознание. И как до слез трогательно было смотреть, как остальные им помогают! Но вот что она заметила: не всем. Они помогали не всем. Должно быть, понимали: тех, кому совсем плохо, придется тащить на себе, а сил на это уже ни у кого не было.
Замыкала процессию девушка лет семнадцати. Единственное юное существо – остальные старики и пожилые. Гертруд не сразу обратила на нее внимание, но, когда увидела, мгновенно поняла: у девочки какое-то несчастье. Что-то с ней случилось – еще там, дома, отчего жизнь ее стала невыносимой. А потом, наверное, тоже повстречалась в лесу с Иисусом и Спаситель посоветовал ей ехать в Палестину.
У нее был такой страдальческий вид, что вот-вот упадет на землю и умрет. Тонкая, изящная фигурка в сером, слишком тяжелом для нее рубище, а самое главное – грубые, как и у остальных женщин, сапоги, в которых она еле передвигает ноги. Два шага – и останавливается передохнуть. И, главное, хоть бы шла вдоль стены, какая-никакая опора, так нет же – идет посреди улицы. Вот-вот сшибет какой-нибудь зазевавшийся верблюд или переедет телега.
Гертруд, не размышляя, ринулась на помощь. Обхватила за талию, закинула руку себе на плечо. Посмотрела в глаза: мутный, ничего не выражающий, бессознательный взгляд. Она же совершенно больна!
Отвела ее ближе к стене, но, не успели они сделать и пары шагов, какая-то женщина обернулась, глянула так свирепо, что Гертруд даже вздрогнула, и что-то крикнула больной девушке. Та ужасно испугалась, сбросила руку и попыталась идти сама, но тут же остановилась.
Гертруд была в полном недоумении: почему несчастная отказывается принять ее помощь? Она слышала – русские очень стеснительны. Наверное, просто робеет.
Сделала еще одну попытку, но едва положила руку на талию изнемогающей девушки, как лицо паломницы исказилось гримасой ужаса и отвращения. Она оттолкнула Гертруд, ударила ее по руке и даже попробовала бежать, но тут же, опять выбежав на середину дороги, остановилась и едва не упала.
И только сейчас Гертруд заметила, что и остальные смотрят на нее со страхом и неприязнью. Видно, наслушались клеветы, которую распространяют про гордонистов. Настроение сразу упало. Она огорчилась и, если быть честной, разозлилась. Но что оставалось делать? Только предоставить бедняжку судьбе, иначе напугаешь еще больше.
Краем глаза она заметила какое-то движение, резко повернула голову и ахнула: прямо на больную, изнеможденную девушку с горы летела коляска. Гертруд замерла от ужаса: сейчас этой несчастной придет конец. Хотела закрыть глаза, но ничего не вышло. Веки отказывались опускаться. Лошади мчались прямо на девушку, но она словно их и не видела, смотрела куда-то в сторону и, казалось, думала только о том, как бы не упасть.
Кучер, возможно, вообще не заметил больную. А если и заметил, то поздно. Возможно, экипаж даже задел ее – Гертруд не поняла. Наверное, задел – почему же тогда она упала? Но умницы-лошади сами догадались: захрапели, уперлись копытами в землю, приняли на себя всю тяжесть катящегося под горку экипажа, и повозка объехала лежащую.
Опасность миновала, но русская девочка не сделала даже попытки подняться. Лежит на земле и не шевелится. Наверное, обморок.
Гетруд мгновенно забыла обиду, бросилась к упавшей и с ужасом увидела, как из-под головы медленной струйкой набегает кровь, а с застывающего лица медленно исчезает маска страдания.
Она мертва! И это я, я виновата!
Какой-то бородатый схватил ее за шиворот, грубо отшвырнул в сторону и прорычал что-то – слов она опять не поняла, но смысл… Наверняка запретил такой падшей твари, как она, прикасаться к кроткой и благочестивой девушке. Ее вытолкали из круга собравшихся вокруг упавшей паломников. Грозили, замахивались, выкрикивали что-то.
Гертруд охватила такая ярость, что она сжала кулаки и готова был броситься в драку, но тут же одумалась. Главное – пробиться к упавшей девушке. Неужели она и в самом деле погибла?
– Это не я, этот вы недостойны к ней подойти! – выкрикнула она по-шведски. – Это не я, это вы ее убили!
Никто, конечно, не понял, что она кричит. И гнев мгновенно перешел в испуг: а если она и вправду мертва? Тогда они точно решат, что это я во всем виновата? Они же разорвут меня на куски!
И Гертруд побежала, ускоряя шаг, хотя никто за ней не гнался. Остановилась только у пустыря на севере города.
Остановилась, прижала руки к раскаленному лбу и в отчаянии крикнула:
– О Господи! Господи! Неужели я убийца? Неужели я виновна в ее гибели? Она же убегала от меня и не глядела, куда бежит!
Гертруд повернулась лицом к городу и уставилась на мрачную древнюю стену.
– Это не я! Это ты!
Отсюда уже была видна крыша дома колонии. Она пошла туда, но каждую минуту останавливалась, пыталась привести в порядок мысли.
Когда Гертруд приехала в Палестину, она был твердо уверена: это земля моего Господина и Повелителя, я под Его защитой, со мной не может случиться ничего плохого. Он не позволит.
Гертруд постоянно утешала себя мыслью: сам Иисус повелел ей ехать в Святую землю, потому что видел, как она страдает. Решил, что она уже испила свою чашу страданий и больше ничего плохого с ней случиться не может. И, должно быть, добавил про себя: такова Моя воля.
А сейчас она чувствовала себя так, будто на ее глазах рушилась осажденная крепость, где она считала себя в безопасности. Быстро и беззвучно сползают к земле стены и сторожевые башни. Она беззащитна. Ничто не защитит ее от торжествующего зла. Наоборот: в Иерусалиме любая неприятность мгновенно принимает масштабы катастрофы.
Прежде всего: что за ерунда! Никакой вины в гибели русской девушки на ней нет. Ей не в чем себя упрекнуть. Да, все это так, но червь сомнения никуда не делся: если бы она ее не трогала, девушка не выбежала бы в панике на середину улицы и не попала бы под экипаж.
– Теперь у меня всегда будет стоять перед глазами эта картина, – пожаловалась Гертруд самой себе. – Как я могу радоваться? Нет, радоваться я не могу.
И сразу вслед – еще один вопрос, который она всеми силами старалась не задавать: зачем Спаситель послал ее в эту страну? Большой грех – даже думать про это, но как удержаться? Что имел в виду Иисус: спасение или наказание?
– Господи, Отец наш, – взмолилась она в отчаянии. – Я была уверена, что Ты любишь меня, что желаешь мне только добра! Я была так этим счастлива!
Подавленная и растерянная, она вернулась в колонию и была поражена: ее встретило странное, торжественное молчание. Всегда веселый мальчуган, открывший дверь, был необычно серьезен, а во дворе все разговаривали шепотом.
Нас навестила смерть, решила Гертруд, хотя никто не сказал ей ни слова.
И да, очень скоро она узнала: Гунхильд нашли мертвой. Ее принесли в колонию и положили на носилках в подвале, где прачечная. Гертруд уже знала, что в восточных странах очень торопятся предать покойников земле, но ее ужаснуло, что и колонисты спешили. Тимс Хальвор и Юнг Бьорн сколотили гроб, пожилые женщины уже обмыли тело и завернули в саван. Миссис Гордон поехала в одну из американских миссий за разрешением похоронить Гунхильд на американском кладбище. Хельгум и Габриель с лопатами в руках ждали ее возвращения, чтобы немедленно отправиться копать могилу.
Гертруд спустилась в прачечную и долго смотрела на погибшую. Слезы лились рекой. Гунхильд была ее подругой, но ни она, да и никто в колонии не любил девушку так, как она того заслуживала. Все понимали: Гунхильд правдива, умна, добра – но всех отталкивала ее преувеличенная щепетильность в мелочах.
Внезапно Гертруд вытерла слезы и вгляделась в лицо подруги. Ею овладело беспокойство, почти испуг. Она заметила на лице Гунхильд хорошо знакомое выражение. Каждый раз, когда Гунхильд думала о чем-то чересчур сложном для ее понимания, на лбу пролегала морщинка и она еле заметно выпячивала губы.
Гертруд, не сводя глаз с покойной, попятилась к двери. У нее не было сомнений, потому что загадка, которую пыталась решить Гунхильд даже после смерти, мучила и ее: неужели Иисус послал нас сюда только затем, чтобы мы все поумирали на Святой земле? Неужели не было у Него никаких других намерений?
Не успела она выйти во двор, к ней поспешил Хельгум, начал что-то быстро говорить. Она была настолько погружена в свои невеселые мысли, что даже не сразу поняла, о чем он. Оказывается, он просит ее попробовать утешить Хёка Габриеля Матссона.
– Это ведь он, Габриель, случайно нашел Гунхильд мертвой, – сказал Хельгум, всмотрелся в лицо Гертруд и повторил: – Габриель. Это он нашел Гунхильд. Из всех нас – именно он. Случайно.
Гертруд машинально кивнула. Ее настолько поразило выражение недоумения на лице покойной, что она не могла думать ни о чем другом.
– Ты только представь, Гертруд, какой это ужас. Он не волновался, не искал ее. Ничего такого не ждал. Шел мимо – и увидел. Ты же знаешь, как она ему нравилась.
Гертруд словно проснулась. Да, конечно. Габриель любил Гунхильд. Если бы не Иерусалим, они бы поженились, но гордонисты не допускают браков в своей среде. И вот он идет по дороге и – какой ужас! – видит труп любимой.
Она пошла к стоящему у калитки Габриелю. Тот заметил ее, но даже не шевельнулся. Стоял, опершись на воткнутую между камнями лопату и уставившись в одному ему ведомую точку в пространстве. Пошевелил губами, точно хотел что-то сказать, но не издал ни звука.