Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 57)
Гертруд и Гунхильд делили комнату в колонии – ничего удивительного, они дружили с самого детства. Но Гунхильд даже лучшей подруге не рассказала про отцовское письмо – зачем огорчать, она так счастлива! Гертруд постоянно пребывала в состоянии восторга – как же, она на Святой земле, ходит по тем же камням, что и явившийся ей у ручья Спаситель!
Но сама-то Гунхильд то и дела совала руку в карман фартука, нащупывала мятый конверт, доставала и рассматривала – перечитывать не решалась. Но можно и не перечитывать – одного взгляда достаточно, чтобы больно сжалось сердце, а душа погрузилась в беспросветный омут отчаяния.
Если бы я могла умереть, тосковала Гунхильд, если бы я только могла умереть! Никакой радости мне уже в жизни не суждено.
Сидела и смотрела на письмо, как на спасительный яд. Надеялась только, что смерть придет быстро и долго мучиться не придется.
Как-то она возвращалась домой из города. День выдался на редкость жаркий, даже по иерусалимский меркам. В городе, в тени домов и сводов, было еще терпимо, но, едва она вышла на открытое пространство, с трудом подавила желание бежать назад, спрятаться в тени циклопической арки Дамасских ворот. Сравнительно короткий участок до колонии показался ей смертельно опасным, будто надо пройти по стрельбищу, где на тебя со всех сторон направлены стволы.
Глупости какие – не поворачивать же назад! Гунхильд, конечно, слышала – небезопасно находиться под прямыми солнечными лучами, но почему-то в эти рассказы не особо верила. Он поступила так, будто внезапно пошел дождь: втянула голову в плечи, укрыла шейным платком и почти побежала.
Ей показалось, что солнце выпускает одну за другой раскаленные стрелы из сверкающего лука, причем не в кого-то, а именно в нее, Гунхильд. Никаких других дел у солнца не было, вот оно и целится в эту пугливо перебегающую пустырь фигурку, как целятся в подвижные мишени в тире. Все вокруг сверкало и переливалось жаром. Кварцевые песчинки на дороге внезапно вспыхивали колючими стрелами. Зеленые окна в монастыре раздумали быть зелеными – тоже сверкали огненным жаром, стальной ключ в двери не забывал пустить в глаза колючую стрелку. Даже разросшиеся за ночь листья клещевин блестели так, будто их только что вынули из раскаленной печи.
Все, все сверкало, светилось и причиняло боль. Как ни странно, жары она не чувствовала. Ее мучило яркое всепроникающее сияние. Пробовала зажмуриться, но даже закрытые веки не спасали. Белое каление, словно издеваясь, переходило в красное и проникало в мозг.
Гунхильд яростно ненавидела солнце – так, как несчастный загнанный зверь ненавидит охотника. Вдруг появилось странное желание – поднять голову и посмотреть на своего мучителя. Солнце занимало полнеба – огромное, бело-голубое, хищное. И что-то произошло: все внезапно почернело, солнце мгновенно сжалось до крошечной ядовитой искры. Ей показалось, что оно сорвалось со своего места в зените и со свистом устремилось к ней, к высмотренной среди иерусалимских толп жертве.
Девушка отчаянно вскрикнула, прикрыла руками голову и побежала. С каждым шагом с дороги поднимались душные облака известковой пыли. Впереди была куча камней, руины давным-давно развалившегося дома. Ей повезло – она издалека заметила дыру в полузаваленное помещение, наверняка служившее когда-то погребом.
Здесь тоже было жарко, но по сравнению с тем, что она только что пережила, душный погреб показался ей прохладным. И совершенно темным. Гунхильд ничего не видела. Неважно. Важно другое: здесь ничто не светилось и не сияло. Адская жара, духота и ослепительный свет с его сверкающими копьями и стрелами остались у входа. Девушка поняла, какое облегчение чувствует лиса, когда успевает нырнуть в свое логово, а гончие псы переглядываются в недоумении: куда же подевалась их жертва?
Глаза понемногу привыкли к темноте. Она заметила совсем рядом большой камень и села. Обтесанный – наверняка не меньше тысячи лет назад, а может, и больше. Вряд ли она решится выйти из своего убежища до наступления темноты. По крайней мере, надо дождаться, пока огненный шар солнца сползет на запад и лучи его потеряют свирепую губительную силу.
Но прошло всего несколько мгновений, и солнце тысячью искр и тысячью языков пламени ворвалось в ее нору. Перегретый мозг отказывался что-либо понимать, стены погреба закружились в хороводе вокруг теряющей сознание Гунхильд. Чтобы не упасть, она уперлась руками в шероховатую каменную стену.
– О Боже, оно преследует меня и тут, – прошептала непослушными губами. – Наверное, даже солнцу противно на меня смотреть.
Тут Гунхильд вспомнила про письмо, про смерть матери, про свое желание умереть. Раньше, спасаясь от беспощадного солнца, она об этом не вспоминала.
Она достала конверт, вынула письмо и на неверных ногах пошла ко входу – у нее возникло необоримое желание его перечитать. Да, она помнила правильно – именно те слова.
Гунхильд застонала от мучительного стыда, но тут же успокоилась – настолько утешительной и прекрасной была следующая мысль.
Наверное, так и есть. В этом и есть милость Господня. Конечно, обдумать эту открывшуюся ей истину она вряд ли могла, потому что уже мало что соображала.
Стены погреба все ускоряли кружение, перед глазами вилась узкая полоска нестерпимо ослепительного света.
Но уверенность ее не оставляла: да, Господь предлагает ей избавиться от жизни. Он предлагает ей вознестись к любимой маме и искупить все горести, которые она ей невольно принесла.
Девушка с усилием выпрямилась, сложила руки на шее и вышла на свет – медленно и торжественно, будто в церкви.
Как будто стало прохладнее. Поначалу она даже не почувствовала впивающихся в голову огненных стрел.
Но достаточно было сделать пару шагов, солнце словно вырвалось из засады и сверкающее копье вонзилось ей в шею.
Она сделала еще пару шагов и рухнула, будто ее ударила молния.
Колонисты нашли ее через пару часов. Она лежала, прижав правую руку к сердцу, а левая по-прежнему сжимала конверт с письмом. В последние секунды жизни Гунхильд откинула руку, будто протягивала это письмо людям, будто хотела объяснить: нет, не солнце меня убило. Меня убило это письмо.
На крыльях утренней зари
В тот самый день, когда от солнечного удара погибла Гунхильд, Гертруд шла по одной из немногих широких улиц в западном пригороде. Надо было купить пуговицы и ленты для рукоделия. Она плохо знала эту часть города, поэтому нужную лавку нашла далеко не сразу. И вовсе не огорчалась по этому поводу. Куда торопиться? Гертруд любила гулять по городу.
Как только она выходила на улицу, на губах начинала играть счастливая улыбка. Только не подумайте, что она не замечала этот свирепый зной, – как можно его не заметить? Но жара не причиняла ей таких страданий, как другим. Ей достаточно было представить: вот тут, вот по этому выщербленному камню и вон по тому – по всем этим древним камням ступала нога Иисуса. Спаситель поднимал глаза на тот же холм в конце улицы, на который она смотрит сейчас. Беспощадное солнце и поднимающаяся с каждым шагом белая пыль наверняка и Ему не доставляли удовольствия.
И когда Гертруд думала об этом, в душе ее поднималась такая радость, что она не замечала ни жары, ни пыли.
Она, должно быть, была единственной, кто постоянно пребывал в состоянии восторга. Именно потому, что теперь она была намного ближе к Иисусу. Гертруд даже не вспоминала, что с тех пор, как Он, окруженный учениками, ходил по этим улицам, прошло без малого две тысячи лет. Ничего подобного – для нее Иисус жил здесь совсем недавно, а может, живет и сейчас. Почему же нет? Она то и дело видит Его следы, а в иерусалимских переулках мечется эхо Его голоса.
На спуске к Яффским воротам ей встретилась большая, не меньше двухсот человек, толпа русских паломников. В эту неправдоподобную жару они уже несколько часов ходили по святым местам в окрестностях Иерусалима и были настолько измучены, что вызывало сомнения, остались ли у них силы подняться на холм и доползти до русского постоялого двора на вершине.
Гертруд остановилась. По виду – все крестьяне, даже странно, как они похожи на тех, кто остался дома, в Даларне. Те же домотканые армяки, вязаные кофты. Неужели весь приход сорвался с места и двинулся в Палестину к святым местам? Вон тот, в очках, наверняка сельский учитель. А вон тот, с толстой палкой, у них главный. Рядом, пободрее других, бывший солдат – выправка, будто аршин проглотил. Длиннорукий и узкоплечий – сельский портной.
Гертруд стало весело, и она, по детской еще привычке, начала сочинять истории про каждого. Вон та старуха с шелковым платком на голове – богачка. Давно собиралась совершить паломничество, но все некогда. Надо было сыновей женить, дочерей повыдавать замуж, внуков воспитать. А вон та, с узелком в руке, – тоже старушка, но бедная. Всю жизнь копила на эту поездку.
Достаточно поглядеть – и сразу проникаешься симпатией. Надо же – все в пыли, разморенные жарой, чуть не падают от усталости – а лица счастливые. Терпеливые, кроткие, благочестивые люди. Пройти путем Иисуса – и свои страдания кажутся пустяковыми.